Дом с химерами
– Так бомба с начала века и осталась в общем дымоходе апартаментов купца-миллионщика и полицмейстера, – заключила Аннушка, торжественно закрывая рукодельную картонную обложку «Воспоминаний горничной Алевтины».
– А теперь в дымоходе генерала и банкира, – прозорливо предположил Виктор Сергеевич, вставая из-за стола.
Арсений с Аннушкой переглянулись, и на её вопросительный взгляд капитан ответил усталым вздохом, а девушка на его вздох – сочувственным кивком. Поговорили…
– А этот… От которого одна кишка осталась, – продолжал размышлять вслух подполковник, двигаясь за массивным дубовым столом, как кукольный Петрушка за ширмой. – Печник? Он, значит, всего-навсего случайно привёл в действие «адскую машинку», лежавшую в дымоходе?..
– Сто лет с хвостиком, – подсказал Арсений. Аннушка кивнула, подтверждая.
– Что же из этого всего следует? – вопросительно уставился на них обоих Виктор Сергеевич, упершись кулаками в столешницу.
– Да ничего в общем-то, – пожал плечами капитан Точилин. – Новые сведения вполне совпадают с данными экспертизы взрывного устройства: «Одним словом, антиквариат…» – напомнил он вывод криминалиста Лобова. – Так что, всё…
Эпилог
– А говорят, она сначала была ангелом, – остановилась Аннушка, задрав голову на фронтон дома Шатурова. – Прекрасной крылатой, лучше сказать, окрылённой девушкой. Этакой «бегущей по облакам»…
– Кто? – недоверчиво глянул исподлобья Арсений. – Эта химера?
Каменная химера со злобным лицом ведьмы, щедро изборожденным трещинами, вздыбила на горбатой спине мощные крылья с зеленоватыми подтёками…
– Эта химера, между прочим, – надула губки Аннушка, как будто даже обиженно, – и есть моя прабабушка Алевтина. Горничная купца Шатурова. Сам Боборыкин распорядился с неё статую ваять.
– Вот ведь хам, – посочувствовал модели Точилин. – Горгулью с юной девицы лепить. Ей же в 1910 лет двадцать было всего?..
Аннушка пожала плечиками, на которых распластались вязаные клапаны её чудаковатой шапочки с первобытным карело-финским орнаментом.
– Не знаю, как это понимать, но на первоначальных чертежах, эскизах и даже старых фотографиях скульптуры эта теперешняя ведьма была божественно красива и юна.
– Шутишь?.. – покосился теперь на неё Арсений и поэтому не заметил, как свирепо сморщилось каменное лицо химеры, как опустила она голову, вглядываясь в их далёкие фигурки внизу, на тротуарной плитке.
– Рассказывают, в химеру статуя обратилась, когда в тени её крыльев застрелили её же прообраз, мою прабабушку… Ага, прямо на крыше, – добавила Аннушка в ответ на немой вопрос капитана.
– А кто?.. – задал Точилин всё-таки вопрос, вернее, попытался.
– А застрелил её новый любовник, – охотно подхватила девушка. – Тот самый бывший полицмейстер, вор и чекист. Трепаков. Гнался за ней почему-то, стрелял и всё кричал: «Отдай, отдай!» Что она там у него украла? – Вместо того чтобы развести руками, Аннушка развела в стороны длинные «уши» своей шапочки. – Кто его знает?
«Кто-кто… – проворчала каменная Алевтина, не размыкая каменных губ. – Кто надо, тот знает…» – и снова любовно вчувствовалась в украшение своего левого крыла. В ожерелье бриллиантов, отливавшее позолотой шампанского.
Тех самых брильянтов, что якобы не успела забрать у ювелира Алевтина живая. То самое ожерелье. И успела накинуть Алевтина живая его на каменные перья Алевтины неживой. Хотя разницы тогда между ними было уже всего на один шаг. Шаг с края крыши в бездну вечности…
С двумя револьверными пулями в спине и девятимесячным младенцем под сердцем.
Спасибо профессору Преображенскому, кстати оказавшемуся внизу с докторским саквояжем: принял у полу-, а потом и совсем мёртвой роды. И сказал о новорождённом: «Ты смотри-ка, живой? Ну, да всё равно издохнет…»
Но это уже другая история. А эта почти закончилась…
– Ну, вот и всё, – вздохнула Аннушка, завязывая под горлом длинные «уши» шапочки, отчего её англосаксонское, чуть вытянутое, личико обрело такую милую славянскую округлость, что Арсений против воли взялся ей помогать.
– Ни бриллиантов, ни «золотого чемодана», – задумчиво продолжала девушка, даже не замечая того, что её и без того грубоватый голосок уже сипит от энтузиазма капитана. Тот, завороженно потянувшись к обиженно припухшей губе Аннушки, невольно затягивал и клапаны шапочки, так что…
– Задушишь!.. – спохватилась девушка, заколотив в кожаную грудь реглана варежками с такими же умильными рисунками финских нерп и оленей. Впрочем, каждый их новый удар становился всё слабее и слабее…
Кадр начал затухать, словно вот-вот на чёрном поле появятся титры: «Конец», но тут…
Не совсем тут, но поблизости
– Что это?! – казалось, глаза Крыса сейчас выдавят стекла очков, так они расширились от страха и удивления, когда Горлум сковырнул хромированные замки чемодана.
– Это такое… – Горлум почесал под медной каской красным пожарным топориком. – Это такой… – Он не находил слов от нервного восторга. – Такой хабар, которого никто и никогда!.. Которого нам на всю жизнь!.. За который нас с тобой убьют, – наконец нашёл он самое реалистическое определение.
– То есть? – не удовлетворился им Крыс, хоть и проникся.
– Это наша месть за «Янтарную комнату»… – по-прежнему не совсем понятно, но страстно, принялся пояснять Женя Горлов, Горлум. – «Золото Трои». Они у нас в 41-м «Янтарную комнату» из Царского Села спёрли и, типа, не помнят, где закопали. А мы у них в 45-м «Золото Трои» из Пергамон-музея и тоже, типа, не помним, куда сунули.
– «Золото Трои»? – всё ещё не совсем понял Крыс своё внезапное несчастье.
– Ну, ты совсем тёмный, – с нетерпеливым раздражением отмахнулся от него Горлум, трогая дрожащими пальцами ушастую золотую маску. – Не знаешь, что ли? – И, повернувшись к монитору, быстро и безошибочно вызвал нужную справку в Яндексе: «В 1873 году немецкий археолог-любитель Генрих Шлиман, всю жизнь искавший доказательства существования Трои, на древней анатолийской земле нашел так называемый “клад Приама” – легендарного царя Трои. Это были 2 золотые диадемы, 4066 золотых пластинок сердцевидной формы, 24 золотых ожерелья, серьги и прочее, всего – 700 изделий из чистого золота, не считая всевозможной утвари из серебра, горного хрусталя и драгоценных камней. Находки Шлимана стали сенсацией XIX и XX столетий!» – И продолжил уже своими словами, с праздничным вдохновением пономаря:
– Троянскую коллекцию он подарил берлинскому Пергамон-музею. После окончания Второй мировой войны она бесследно исчезла. Однако существуют сведения, что золото Трои было вывезено в СССР в начале 1946 года. Руководил операцией директор Государственной Третьяковской галереи. Вот некоторые фрагменты из его доклада руководству… – обернулся Горлум обратно к ноутбуку:
«Я обратился непосредственно к маршалу с докладной запиской, в которой указывал на необходимость вывоза в СССР ряда уникальных музейных коллекций из Фридрих-Кайзер музея, Немецкого музея, Пергамон-музея (Берлин). Через несколько дней он вернул мне записку с резолюцией…»
Горлум запнулся, не успев дочитать.
Раздался громовой стук в двери. Погас свет. По монитору компьютера прошла рябь, затем на нём расплылся гигантский человеческий нос с аккуратно подстриженными волосками в ноздрях. Нос принюхался, потом сменился внимательными глазами, застеклёнными чёрными очками…
– Они тут! – по-поросячьи тонко взвизгнул Крыс.
– На пожарную лестницу! – не теряя присутствия духа, распорядился Горлум и, вскочив с табуретки, хладнокровно влепился в шкаф. Впрочем, уже через секунду он опомнился и, подхватив бесценный чемодан в охапку, выскочил в окно, заклеенное на зиму. Крыс – за ним. И ребята скрылись в сумерках московских подворотен…
– Господи, что это? – отпрянула от капитана Аннушка, случайно открыв глаза и увидев нечто за спиной Точилина.