Дом с химерами
– И что тут? – повторил вопрос Кононов.
– Тут новая версия текущих событий, – шепнул капитан Точилин, следуя за немым приглашением горничной в зал. – И, прямо скажем, весьма неожиданная…
Статья «Памяти боевого товарища» размещалась на третьей полосе.
«Неумолимая смерть костлявой рукой вырвала из наших рядов боевого товарища… – забубнил Ильич, располагаясь в кресле поудобнее. – Скончался генерал-полковник Ф.Ф. Жужелица…»
Пока капитан Точилин соображал, что же им предпринять в качестве следующего шага, вдовствующая горничная генерала, побуждённая к гостеприимству полицейскими удостоверениями, предложила им кофе: «Правда, холодный – газ после взрыва перекрыли. Правда, без сахара – некогда в магазин сходить. Правда, не молотый, в зёрнах – кофемолка отказала».
Всё равно не отказались. И теперь Кононов читал вслух, но негромко, так, чтобы не слышала «барышня», с мстительной гримасой на кухне молотившая зёрна кофе в холодной воде.
«Безвременная кончина Фердинанда Фёдоровича на 93-м году жизни до глубины души потрясла его сослуживцев, кто ещё жив, и учеников, кто ещё помнит. – Владимир Ильич забросил ногу за ногу и поэтически отвёл руку. – А стиль-то, стиль? Прямо наш Лобов. – И продолжил чтение: – Но особенно больно ранила смерть генерал-полковника нашу секретную резидентуру. Свои соболезнования прислали из Белого дома «дед Василий», из пекинской блинной «дед Кузьма», а также и «дед Бондарь», традиционный спутник королевы NN на ловле тунца…»
– Хорошо, что в МИ-6 нашим газетам веры нет, – покачал головой Арсений.
– «Бесстрашный разведчик, прошедший горнило холодной войны, – тяжко вздохнув, без выражения процитировал ст. лейтенант. – Ф.Ф. Жужелица был героем Парагвайской, Малайской и двух Арабо-Израильских войн, вдохновителем Папуа-Гвинейской революции…»
– Поди, наших пионеров в папуасов выкрасил, те ж маленькие, – не удержался Точилин.
– «Участник высадки на Берег Слоновой Кости и вождь восстания мау-мау…»
– Этих Муму тоже мы против США раздраконили? – только и спросил капитан Точилин. – Или это какая-то некролажа?
– «Зачинщик Карибского кризиса»… – Вот тут и Аннушка, всё-таки отучившаяся два семестра на истфаке, ахнула, а Точилин только присвистнул, не найдя слов.
– «Он начал свой ратный, невидимый стороннему глазу путь разведчика в качестве оперативника легендарного “Смерша”. – Чуть повысил голос Владимир Ильич, наконец нащупавший нужную интонацию. – На его долю выпали самые сложные извивы послевоенной политики. Он вёл дела, исход которых серьёзно повлиял на судьбы Европы: “Лунная база III рейха”, “Дельфины на службе ВВС Израиля”, “Неурожай сахарного тростника на Кубе, приведший к зависимости от советских поставок”…»
– Вот-вот, – оживился Арсений и, косясь на дверь в кухню, где горничная генерала гремела посудой так, словно била её в сердцах, вполголоса произнёс: – Вот на эти-то делишки его тёмные, «повлиявшие на судьбы послевоенной Европы», я думаю, нам и следует обратить самое пристальное внимание!
– Думаешь, спустя семьдесят лет кубинские патриоты отомстили ему за неурожай на болоте? – скептически поморщился Ильич. Но Арсений только нетерпеливо отмахнулся: «Не до шуток, мол». – Ладно, – свернул газету Кононов. – Как ты себе это представляешь?
– Приблизительно так, – алчно потёр ладони старший уполномоченный. – Идём на похороны генерала и смотрим там на его подельников.
– Это ж по какому делу?.. – скептически проворчал Ильич. – Подельников?
– Неважно, – отмахнулся Арсений. – За которое его так подорвали, что аж Варге пропал…
Аннушка выразительно кашлянула. Поймав её взгляд, капитан обернулся. Горничная, оказавшаяся за его спиной, с мертвящей улыбкой леди Макбет снимала с серебряного подноса чашки саксонского фарфора с коричневой бурдой.
– Спасибо, – принял Арсений свою. – А когда похороны генерала?
– Завтра, – холодно сообщила горничная.
– И где будет прощание, на Ходынке? – уточнил Арсений не более чем со светским любопытством, на первый взгляд.
– Нет.
– Дома?
– Да.
Теперь красноречиво кашлянул Кононов и закатил глаза в потолок.
– Народу, наверное, будет… – не без труда догадавшись, о чём это он там кашляет, предположил вслух Арсений.
– О да! – чуть ли не впервые с чувством произнесла «барышня».
– А когда Фердинанда Фёдоровича будут забирать из морга? – спросил капитан и нашёл во взгляде Кононова поддержку: «От морга и до могилы придётся быть рядом, чтоб никого не пропустить. Разведчики как-никак. Вон, с королевой NN-ской тунца бьют. Тут не то что разговорить – хоть бы увидеть кого не в гриме, чтоб потом с базой данных сверить…»
– Фердинанд Фёдорович не в морге, – вывел его задумчивости голос прислуги.
– Простите? – очнулся Арсений.
– Фердинанд Фёдорович сейчас не в морге, – повторила горничная ровным тоном вдовствующей императрицы.
– А… а, где сейчас Фердинанд? – не сразу выговорил Арсений.
Удивлённая его фамильярностью, не сразу ответила и горничная.
– У себя в кабинете, разумеется, – отрешённо уставилась она поверх голов сидящих. Аннушка поперхнулась. – По советскому обычаю, – невозмутимо продолжила «барышня». – Ночь перед похоронами покойник проводит дома.
– А… – протянул Арсений, не зная, что и сказать.
– Впрочем, в морг я его и не отправляла, – отчего-то вдруг подтаяла «вдовствующая горничная» и, присев на свободный стул, устало подпёрла рукой щеку.
Все четверо переглянулись – а Пахомыч вдруг ровно, без запинки, процитировал неизвестно какую ведомственную инструкцию, очевидно, разъяснявшую табличку о «Выдаче тел…» на его жилище:
– При отсутствии необходимости вскрытия при очевидной несомненности причин и обстоятельств кончины эвакуация тела в морг не производится.
– Столько людей приходило прощаться, – вздохнула горничная доверительно. – Шли и шли. Вот ещё пришли, наверное, – отозвалась она на резкую трель звонка в прихожей и встрепенулась. – Пойду открою…
– Федеральная служба безопасности, – с помпезностью королевского приёма объявил в коридоре низкий грудной голос, и в дверях гостиной заскрипело железом кресло-каталка со старичком в мундире и с орденами, и в придачу – с пергаментно-жёлтой головкой. – Генерал-лейтенант в отставке Харитон Иванович Корин! – Низкий грудной голос принадлежал горничной, которая вкатывала инвалидное кресло со своим подопечным.
Капитан Арсений Точилин взглянул – и невольно дёрнулся на стуле. Настолько вошедшая была похожа на прислугу генерал-полковника Жужелицы, что капитан невольно обернулся назад: «Не двоится ли, часом?» Впрочем, даже удивиться толком ему не дала следующая горничная, похожая на предыдущую, как карточная картинка, которая, подтолкнув свою предшественницу под бант на заду, вкатила ещё одно кресло-каталку с ещё одним старичком. Сухощавым, с черепом, обильно усыпанным пигментными пятнами. И также в кирасе накрахмаленного мундира, инкрустированного серебром медалей, эмалью и золотом орденов.
– Генерал-майор в отставке Май Иванович Радский! – заявила она с таким триумфальным злорадством, словно покрыла партию козырем.
«Это бред какой-то…» – завертели головой и Кононов, и Точилин, и Аннушка. И только Пахомыч, пользуясь всеобщим замешательством, отнёс на кухню и поставил в микроволновую печь чашку с медальоном Гиммлера, чтоб подогреть кофе. Точно в крематорий сунул: «Аз воздам…»
Горничные, все три одинаково дебелые «барышни» неопределённого возраста, в гимназических коричневых платьях до пят и белых фартуках, с чепчиками, заколотыми в каштановых шиньонах. Совершенного сходства они добились, когда, скрипя креслами, вкатили своих сеньоров вслед за «местной» в кабинет генерала Ф.Ф. Жужелицы, и та с монументальным достоинством заняла своё место за спинкой точно такого же кресла-каталки. С таким же в точности старичком в отутюженном мундире, разве что надетом с похоронной неловкостью.
Переглянувшись злобно и подозрительно, «барышни» уставились друг на друга с непримиримостью старых дев, вцепившихся в последнее оставшееся досье брачного агентства. Хотя причину подобной нетерпимости понять было сложно – старички в креслах-каталках были похожи, как жёлуди. Этакие мощи, переодетые по случаю поминовения в нафталиновые мундиры с золотыми листочками дуба в петлицах. Впрочем, невидимые нити более-менее оживляли гостевые мумии ритмичным подёргиванием – всё ещё позвякивали мониста орденов, подрагивали жёлто-бурые черепа в белесом мху, всё ещё следили за всем происходящим исподлобья мутные глазки. И всё ещё бормотали что-то неслышное сухие пергаментные губы. Тогда как хозяин, Ф.Ф. Жужелица, не подавал никаких признаков жизни, если не считать неоправданно счастливую гримасу, запечатленную на его сморщенном, как печёное яблоко, личике. Будто одолжился миллионом – и счастливо избежал необходимости отдавать. Только, что язык не показывает своим кредиторам.