Трон галактики будет моим! (СИ)
В общем, было очень сложно подавить желание не пульнуть в него из чего-нибудь крупнокалиберного. Наверное, подобное желание — проломить друг другу дубиной голову — испытывали неадертальцы и кроманьонцы на матушке-Земле. Уж больно он отличался от привычного человека.
И я-то это желание подавил. А вот кто-то, то ли Илья, то ли кто другой — нет. Бластерный болт задел плечо здоровяка.
— А-а-а! Н-на вам, мозолеголовые! — взревел наш здоровяк, несясь по взлётному полю в стиле капоэйры и посылая веера бластерных болтов.
Ха! Он может говорить, получается? Какой чудный акцент. Это одновременно и радует, и пугает. Пыль и песок быстро поднялись в воздух и окутали всё пространство перед гаражом зала ожидания.
Только почему это мы — мозолеголовые? Так обычно ордынцев называют А у нас с головами всё более-менее. Разве что у Семёныча лысина.
Наши сделали несколько ответных выстрелов. Вроде бы на этот раз не попали.
— Не стрелять! Не стрелять! — орал я и здоровяку, и своим. — Мы свои! Свои!
По счастью, бластерные выстрелы у него в турелях быстро закончились. Но точно не потому, что мои призывы прекратить стрельбу возымели действие — просто батареи бластерных пушек явно потеряли заряд за столько долгий дрейф по мусорному кольцу. Удивительно, что системы пушек ещё в принципе остались живы.
Именно поэтому эти твари так опасны. Ордынцы не владеют силой Большого взрыва и не способны летать между звёзд с той скоростью, что человечество. Зато их стазис-капсулы куда совершенней, батареи и передача энергии устроены совсем по другому принципу, поэтому они могут лечь в столетний дрейф, прежде чем отправиться на захват новых миров. От звезды к звезде, от планете к планете растёт их раковая опухоль в галактике, и только мы, Империя…
Так, остановил я себя от несвоевременных патриотических размышлений. Тем более, что наш пациент точно не был ордынцем, хоть и прибыл к нам в ордынской капсуле. Он был очень странным, необычным. Но однозначно — человеком.
Человеком, который только что врезался в мой глайдер и отшвырнул его в сторону, как детскую педальную машинку! Нет, убивать его было преждевременного. Три центнера живой силы в такой глуши однозначно следовало сделать своим союзником.
— О-го! Посмотрите, какой прекрасный, рослый мужчина! — прокомментировал происходящее зависший над нашей импровизированной ареной Андрон. — Выражаю своё максимальное уважение!
— Р-р-ааа! — заорал здоровяк, и подпрыгнул, пытаясь схватить Андрона за верёвку, которая крепилась к шару.
Чуть-чуть не допрыгнул, полметра не хватило. Андрон тут же напряг свой крохотный вентилятор и пошёл по спирали медленно набирать повыше. От греха подальше.
Наш здоровяк же огляделся и попёр, словно таран, в мою сторону.
Я еле увернулся.
— Мы свои, идиотина! Мы — люди. Остановись!
И он действительно остановился. Пыль и песок осели, здоровяк уставился в нас, раскрыв рот в растерянности:
— Люди?.. Вы… люди? — На секунду, казалось, он поверил, но тут же его лицо снова скорчила гримаса ненависти. — Сон! Бред! Мираж! Вы — мираж! Проклятая орда!
И снова понёсся на нас, словно бык на арене, норовя расшибить и раскидать нас, загнавших его тореадоров.
Мы, сами того не желая, выстроились полукругом. Ну, мы — это кроме спрятавшегося Петеньки и Роберта, который унёс коробки куда-то внутрь зала ожидания.
И вот про него-то мы и забыли. А зря. Вернувшись ко взлётному полю, он увидел весь этот балаган — и принял единственно-верное решение: шмальнуть бластерным болтом по цели.
Что ж, шмальнул.
— Нет! Роб, не стреля…! — крикнул я, но было поздно.
Бластерный болт попал точно в грудь здоровяку.
Обычного джентльмена, если бы он не был экипирован, даже с такого расстояния бы как минимум отбросило на пару метров, контузило, прожгло кожу до костей и поломало бы рёбра. А как максимум — убило бы на месте.
Запах палёного мяса даже до меня долетел. Наш здоровяк же лишь слегка потерял равновесие, оступился, шагнул назад, а затем скрючился от боли и прошипел исподлобья:
— Черти! Проклятые хрящевые отродья!
А затем рванул через всё взлётное поле, здоровенным приставным шагом, переходя на зигзаги, к Скотинке.
Недолго думая, я направился за ним.
— Не-не-не! Даже не думай ко мне приближаться! — донёсся до меня испуганный робоголос через облака пыли. — Я не могу эвакуироваться… не могу без санкции этого типа, который называет себя капитаном… кара-уу-ул! помогите!
Наш здоровяк скрылся за Скотинкой, используя, как укрытие, А следом послышался скрежет металла отдираемой обшивки.
— Он там чего, планирует на нём улететь? — фыркнула Октавия. — Какой же глупый… но, несомненно, очень выносливый субъект.
Я и не заметил, что они пошли следом за мной. Дарья, по счастью, всё ещё была в своей боевой броне и не скинула ошмётки комбинезона после побоища в цветочной лавке.
— У парня явно признаки пост-анабиозного безумия, — кивнул я. — А транквилизаторов, способных уложить эту лошадину, конечно, не завезли. Так что может придумать всё, что угодно.
— Ой-ой! Нет-нет-нет! — охнула Дарья. — Он же сейчас наше летающее ведро на куски разломает!
— Помогите! Отщепись от моей конечности, грязный говнюк! — верещало наше летающее ведро. — Мутант недобитый! Верни мне мою посадочную ногу! Помооги-ите! Конечностей лишают!
— А ну-ка повтори ещё раз, Скотинка? — крикнула Октавия. — Я хочу это услышать.
— Я требую у вас помощи, — тихо отозвалась Скотинка.
А затем наш челнок с лёгким скрежетом накренился на один бок. Что ж, даже у меня жалость вызвал.
А следом из-за челнока показался он. С импровизированным щитом из боковой обкладочной брони и с посадочной ногой Скотинки наперевес. В песке. С хмурой, слегка измазанной кровью физиономией. Ни дать, ни взять, герой постапокалиптических вестернов из моего Пантеона.
— Ну ты и безумец, — восхищённо усмехнулся я и крикнул. — Безумный Макс! Вот как я тебя буду называть.
Он, конечно, моей шутки не понял. Что ж. Похоже, раз транквилизаторов нет, придётся производить радикальные меры.
— Семëныч, — тихо сказал я. — Приготовься дать залп из плазмы по ногам. Постарайся не прожечь насквозь. Главное — повредить сухожилия, чтобы свалить… Потом — долечим.
И на этой фразе три с лишним центнера живого веса понеслись на нас, лихо размахивая дубиной.
А сзади вдруг донесся тихий и необычайно мелодичный голос Октавии. Я обернулся. Она пела какую-то совсем странную и кривую песню, вроде боевого марша:
— … Всех победи-ит, и защитит тро-он
Наш Сча-стли-вый Четвёртый Легио-он.
Мак-си-маль-ный нанесёт ур-он
Наш сча-стли-вый четвёртый легио-он…
— … Наш сча-стли-вый четвёртый ле-ги-он… — донеслось вдруг и со стороны Макса. — В честь принца Алекса-андра наз-ван о-он! Наш счастливый… четвёртый… легион!..
Он сначала выронил посадочную ногу. Затем — бросил импровизированный щит. Затем опустился на колени, бормоча строчки боевого марша.
А затем разрыдался, как ребёнок.
— Люди. Я думал — мираж. Думал, орда это. Фантомы. А вы — люди. Я к людям вернулся!
Мы опасливо подошли к нему, а он, не церемонясь, сгрёб нас троих в объятия.
— Тише-тише! Рёбра нам не сломай. Броня есть только у неё.
— Лю-юди! — довольно щурился он. — И одна — роботётка, да? Холодненькая.
— Я не роботётка! — возмутилась Октавия. — Что за мужланские выходки!
— Она не роботётка! — на всякий случай подтвердил Скотинка. — И верни мне мою посадочную ногу!
— Ладно, боец, телячьи нежности в сторону, — я высвободился из объятий и изобразил суровое военное лицо. — Доложить по форме — кто, откуда, каким образом добрался.
Макс тут же вскочил, вытянулся по стойке смирно.
— Рядово! Ном! Пять тысяч четыреста тридцать два! Десятого экспериментального! Взвода! Пятой Преторианской десантной роты! Шестой патрульной дивизии! Счастливого! Четвёртого! Легиона! Имени! Принца! Александра! Выполнял! Боевое патрулирование! В окрестностях Мантикоры-3! Взят в плен неприятелем! Совершил угон средства малой доступности! Уничтожил материнский корабль мозолеголо… неприятеля! Потратил топливо для орбитального манёвра и межзвёздного разгона! Лег на дрейф в направлении центральных систем! Всё. Дальше не знаю.