Профессионал. Мальчики из Бразилии. Несколько хороших парней

— Алло, — женщина.
Он перевел дыхание.
— Алло?
— Добрый день, — он выпрямился. — На месте ли мистер Генри Уиллок?
— Он дома, но сейчас он вышел.
— Я говорю с миссис Уиллок?
— Да, это я.
— Мое имя Франклин, мэм. Если не ошибаюсь, у вас есть четырнадцатилетний сын?
— У нас есть…
Слава Богу.
— Я организую тур для детей такого возраста. Заинтересованы ли вы в том, чтобы летом послать его в Европу?
Смех.
— О, нет, я об этом не думала.
— Могу ли я выслать вам наш проспект?
— Можете, но это все равно ничего не даст.
— Ваш адрес Олд Бак-роуд?
— Совершенно верно, он тут 'живет.
— В таком случае желаю вам всего наилучшего. Простите, что побеспокоил вас.
Взяв рекламный листок со стойки агентства по прокату автомобилей, рядом с которой никого не было, то и дело поглядывая на вращающуюся дверь, он сел изучать его.
Завтра он возьмет напрокат машину и отправится в Нью-Провиденс. Отдав должное Уиллоку, он вернется в Нью-Йорк, оставит машину, продаст камни и вылетит в Чикаго. Если Роберт Дэвис еще обитает Кенкакки.
Но куда же, черт побери, провалился этот Лцберман?
К девяти часам он зашел в кафе и занял место на краю стейки, откуда его взгляду открывались те же вращающиеся двери. Съев пару яиц всмятку и тост, он выпил самый паршивый в мире кофе.
Разменяв доллар на мелочь, он зашел в телефонную будку и снова позвонил в свой же отель. Может, Либер-ман попал в него сквозь боковую дверь.
Он так и не появлялся. Его по-прежнему ждали.
Менгеле позвонил в оба аэропорта, надеясь — ведь это возможно, не так ли? — что произошла авиакатастрофа.
Ему не повезло. Все рейсы прибыли по расписанию.
Этот сукин сын мог остаться в Маннгейме. Но сколько он будет там торчать? Слишком поздно звонить в Вену и выяснять у фрейлейн Циммер. Или, точнее-, слишком рано: там еще нет и четырех часов.
Он начал беспокоиться: может быть, кто-то запомнил, как он весь вечер сидел в холле, наблюдая за дверьми.
Да где же ты, проклятый еврейский выродок? Иди же, дай мне убить тебя!
В среду днем, в несколько минут третьего, Либерман вылез из такси, наглухо застрявшего в уличной пробке в центре Манхэттена и, несмотря на холодный дождь, двинулся по тротуару. Его зонтик, что он одолжил у пары, у которой остановился на ночь, Марвина и Риты Фабр, представлял собой радужное разноцветье цветов (но все же это зонтик, сказал он себе; радуйся, что хоть он у тебя есть).
Он торопливо шел по западной стороне Бродвея, минуя шляпки других зонтиков (все сплошь черные) и людей в непромокаемых плащах. Приглядевшись к номерам домов, мимо которых он шел, Либерман прибавил шагу.
Миновав семь или восемь кварталов, он пересек улицу и перед его глазами предстало здание в двадцать с лишним этажей суровой каменной кладки и узкими проемами окон; он прошел под аркой его дверей и, сложив цветастый зонтик, потянул на себя тяжелую стеклянную панель двери.
Оставив позади холл, выложенный черным камнем и уставленный витринами с прессой и деликатесами, он присоединился к полудюжине людей, ждавших лифт; все они отряхивали влагу с обуви, и с их сложенных зонтиков струилась вода.
Оказавшись на двенадцатом этаже, он двинулся по коридору, присматриваясь к номерам надписей на дверных панелях: 1202 — «Аарон Голдман, искусственные цветы»; 1203 — «С. и М.Рот, импорт стеклянной посуды»; 1204 — «Куклы для малышей, В.Розенцвейг». На двери с номером 1205 была аббревиатура YJD, врезанная металлическими буквами, из которых одна была несколько выше, чем остальные. Он постучал.
За непрозрачной панелью показалось что-то бело-розовое.
— Да? — отозвался женский голос.
— Я Яков Либерман.
В двери с лязгом открылась щель для писем,' откуда блеснул свет.
— Не могли бы вы показать свое удостоверение личности?
Вытащив паспорт, он вложил его в щель и чьи-то пальцы взяли его.
Он остался ждать. На дверях было два замка: один, чувствовалось, был старым, а второй отливал свежим вороненым металлом.
Щелкнул язычок замка, и дверь открылась.
 
Он вошел. Пухленькая девушка лет шестнадцати или около того, с пышной рыжей прической, улыбнулась ему и сказала: «Шалом», возвращая ему паспорт.
Беря его, он ответил теми же словами: «Шалом».
— Мы должны быть очень осторожны, — извинилась девушка. Закрыв двери, она защелкнула оба замка. На ней была белая битловка и плотные синие джинсы; блестящий рыжий хвостик волос спускался ей на спину.
Они находились в небольшой заставленной прихожей: письменный стол, портативный ксерокс со стопками белой и розовой бумаги рядом с ним; грубые деревянные полки с рекламными листовками и распечатками статей из газет; на запертых дверях с другой стороны висел плакат со словами «Young Jewish Defenders» и изображением сжатой в кулак руки на фоне синей еврейской звезды.
Девушка потянулась взять у него зонтик; Либерман отдал его, и она поставила его в металлическую стойку, где. уже были два черных и мокрых зонтика.
Снимая пальто и шляпу, Либерман осведомился:
— Вы та юная леди, которая говорила со мной по телефону?
Она кивнула.
— Вы отлично справились с делом. Рабби уже здесь?
— Он только что пришел, — она взяла из рук Либер-мана пальто и шляпу.
— Благодарю вас. Как поживает его сын?
— Они еще не знают. Но его состояние достаточно стабильное.
— М-да, — Либерман с сочувствием покачал годовой.
Девушка нашла место для его одежды на уже заполненной вешалке. Либерман, приводя в порядок помявшийся пиджак и приглаживая волосы, глянул на стопку рекламных листовок на полке рядом: «Больше никогда!»
Извинившись, девушка боком скользнула мимо Ли-бермана и постучала в двери с плакатом; приоткрыв их, она заглянула внутрь:
— Ребе? Тут мистер Либерман.
Распахнув двери настежь, она улыбнулась Либерману и сделала шаг в сторону.
Коренастый мужчина со светлой бородкой мрачно посмотрел на Либермана, когда тот оказался в жарко натопленной комнатке, где было тесно от собравшихся в ней людей; навстречу ему из-за бокового стола уже поднялся улыбающийся рабби Моше Горин, симпатичный, темноволосый, крепко сбитый и с выбритыми до синевы скулами; он был в твидовой куртке и желтой рубашке с открытым воротом. Он пожал протянутую ладонь Либермана обеими руками, рассматривая его проницательными карими глазами с тяжелыми тенями под ними.
— Я мечтал встретиться с вами еще с детских лет, — сказал он мягким, но уверенным голосом. — Вы один из немногих людей в мире, которыми я искренне восхищаюсь, и не только из-за того, что вы делаете, но и потому, что вы существуете без всякой поддержки со стороны общества. Еврейского общества, хочу я сказать.
Либерман, смущенный, но польщенный, сказал:
— Благодарю вас. И я хотел встретиться с вами, рабби. Так что я рад, что наши пути сошлись.
Горин представил остальные Горбоносый мужчина со светлой бородкой и железной хваткой, что чувствовалось при рукопожатии, был его помощником, Филом Гринспаном. Высокого лысоватого мужчину в очках звали Эллиот Бахрах. Еще один, крупный и чернобородый: Пол Штерн. У самого молодого — ему было лет двадцать пять или около того — с тонкими усиками, зелеными глазами, была такая же железная хватка пальцев. Джей Рабинович. Все были в рубашках с короткими рукавами и, как и Горин, в кипах.
Подтащив стулья от других столов, все расселись вокруг Горина; он наконец и сам занял свое место. Высокий, в очках, Бахрах, сидя рядом с Гориным, прислонился к подоконнику и, сложив на груди руки; набычившись, смотрел на гостя. Либерман, сидящий по другую сторону напротив Горина, рассматривал молчаливых собранных мужчин, маленький тесный кабинетик с картами города и мира на стенах, с грифельной доской в углу, стопками книг, журналов и бумаг.
— Не стоит обращать внимания, — махнул рукой Горин.
— Не так уж отличается от моего кабинета, — улыбаясь, сказал Либерман. — Разве что чуть побольше.