Профессионал. Мальчики из Бразилии. Несколько хороших парней

— Благодарю вас, сэр. Благодарю вас, — произношение никак не давалось. Захват левой, удар ножом с правой руки.
Но даст ли этот еврей на чай?
Он стал продумывать и другие варианты действий.
* * *
Залитое солнцем плато облаков неожиданно ушло из-под крыла, и внизу открылась черно-синяя плоскость океана, испятнанная белыми барашками волн; сверху она казалась неподвижной. Подперев подбородок рукой, Либерман не сводил с нее глаз.
М-да.
Он лежал без сна всю ночь и весь день, не ощущая потребности в отдыхе, думал о выросшем Гитлере, бросающем свои пронизанные демонической ненавистью речи в толпу, уже забывшую уроки истории. О двух или даже трех Гитлерах, в разных местах пришедших к власти, в окружении признавших его последователей, считающих самих себя первыми человеческими существами, появившимися на свет в результате процедуры, которая в 1990 году будет общеизвестна и широко практиковаться. Этот человек, единый в нескольких лицах, схожих более, чем братья-близнецы — разве не могут они объединить силы и развязать (с оружием 1990 года!) первую и последнюю межрасовую войну? Конечно, в этом и заключалась надежда Менгеле, о чем Барри передал его словами: «И предполагается, что с Божьей помощью мы придем к триумфу арийской расы!» На словах он к этому и стремился.
После того, как в 72-м году скончался Гувер, у него была почти стопроцентная уверенность, что его столь радостным известиям будет дан от ворот поворот. Он уже слышал удивленный вопрос:
— Яков… кто?
Как легко было прошлым вечером сказать Клаусу, что он все организует, что он двери будет сшибать с петель; но, по правде говоря, никаких контактов, никаких связей у него не было. В свое время он встречался с парой сенаторов, которые по-прежнему занимали свои посты и кто-то из них, конечно, и мог бы открыть нужные двери. Но сейчас, придавленный ужасом от открытия, он боялся, что даже при открытых дверях упущено слишком много времени. Можно расследовать обстоятельства смерти Карри и Гатри, опросить их вдов, спросить Уил-локов… но сейчас во главе угла стояла настоятельная необходимость поймать возможного убийцу Уиллока и через него выследить остальных пятерых. Остальные из девяноста четырех человек должны будут остаться в живых; ручка сейфа (если воспользоваться сравнением Лены; стоит запомнить его выразительность и в свое время использовать), не должна встать на засечку последнего и самого опасного номера в этой комбинации.
И, что еще хуже, 22-е число — всего лишь примерная дата предполагаемой смерти Уиллока. А что, если подлинная дата уже прошла несколько дней назад? А что, если — смешно, до чего такая мелочь может сказаться на всей будущей истории — Фрида Малони ошиблась, посчитав, что щенку было всего десять недель от роду? А что, если «му было девять недель или даже восемь, когда Уиллоки получили своего ребенка? Убийца уже мог сделать свое дело и исчезнуть несколько дней назад.
Он глянул на часы: 10.28. Это было ошибкой, поскольку он еще не подогнал их под новые часовые пояса. Что он и сделал — стрелки двинулись назад и сейчас циферблат показывал 4.28. Через полчаса будет Нью-Йорк — таможня и короткий бросок в Вашингтон. Он надеялся, что сегодня вечером ему удастся хоть немного поспать — он уже чувствовал усталость — и утром он будет звонить в офисы сенаторов, звонить Шеттлу и другим из списка Нюренбергера.
Если бы только ему сразу же пошли навстречу и тут же кинулись выслеживать убийцу Уиллока — без каких-либо ожиданий, объяснений, проверок и вопросов. Он должен был бы прибыть сюда пораньше и мог бы, знай он всю ситуацию…
Эх!..
Что ему было бы нужно на самом деле — так это еврейское ФБР. Или американское отделение израильского Моссада. Куда он мог бы завтра придти и сказать: «В Нью-Провиденсе, штат Пенсильвания, нацисты собираются убить человека по фамилии Уиллок. Охраняйте его и схватите нациста. Не задавайте мне никаких вопросов; все объясню потом. Я Яков Либерман — и разве я когда-нибудь вводил вас в заблуждение?» И они снимутся с места, не говоря лишних слов, и все сделают как надо.
 
Мечты! Если только существовала бы такая организация!
Люди в салоне стали пристегивать ремни безопасности и переговариваться друг с другом; зажглась предупредительная надпись.
Либерман, нахмурясь, не отрывал взгляда от окна.
Поспав часик и приободрившись, Менгеле помылся и побрился, надел парик и приладил накладные усы, после чего облачился в тесный пиджак. Все необходимое он разложил на постели (белый сюртук, перчатки, нож в ножнах, поднос с корзинкой с фруктами и табличку «Прошу не беспокоить») — как только он убедится, что Либерман прибыл, и узнает номер его комнаты, он быстренько переоденется и без промедлений приступит к исполнению своей роли официанта.
Оставляя комнату, он попробовал надежность ручки и повесил на нее другую табличку «Прошу не беспокоить».
В 6.45 он уже сидел в холле, листая экземпляр «Таймса» и поглядывая на вращающуюся дверь. Несколько клиентов, которые, неся с собой свой багаж, подходили к стойке портье, ни в коей мере не устраивали его, представляя все многообразие расовых типов; тут были не только черные и семиты, но и несколько представителей Востока. Появился было один симпатичный ариец, но через несколько минут, словно в виде компенсации за его появление, возник какой-то черный карлик, кот торый тащил за собой тяжелый чемодан на колесиках.
В двадцать минут восьмого вошел наконец и Либер-ман — высокий и сутулый, с темными усами, в кепке и подпоясанном плаще. Был ли именно этот тип Либер-маном? Еврей, это видно, но слишком молодо выглядит и без либермановского шнобеля.
Встав, он пересек холл, намереваясь взять экземпляр «На этой неделе в Вашингтоне» из стопки изданий ца треснувшем мраморном прилавке.
— Вы остаетесь до вечера пятницы? — услышал он за спиной вопрос портье, обращенный к предполагаемому Либерману.
— Да.
Портье звякнул колокольчиком.
— Проводите мистера Морриса в семьсот семнадцатый.
— Да, сэр.
Он пересек холл в обратном направлении. Его место занял то ли ливанец, то ли кто-то из той же шайки — толстый, сальный, на каждом пальце по кольцу.
Он нашел себе другое место.
Явился совершенно потрясающий шнобель, но он принадлежал молодому человеку, который поддерживал под локоть седую женщину.
В восемь часов он зашел в будку таксофона и набрал номер своей же гостиницы. И спросил, стараясь не касаться губами микрофона, на котором гнездились Бог знает какие микробы — ожидается ли прибытие мистера Якова Либермана.
— Минутку, — клерк у стойки снял трубку. — Заказан ли у вас номер для мистера Якова Либермана?
— На этот вечер?
— Да.
Клерк пробежал список заказов.
— Да, оставлен. Это говорит мистер Либерман?
— Нет.
— Хотите оставить какое-то послание для него?
— Нет, благодарю вас. Я позвоню попозже.
С тем же успехом он мог продолжать наблюдение и из будки, так что он опустил еще одну десятицентовую монету и осведомился у оператора, не может ли он с ее помощью получить некий номер в Нью-Провиденсе, Пенсильвания. Та продиктовала ему длинную вереницу цифр; он записал ее на полях «Таймса» и, опустив в монетоприемник еще один десятицентовик, набрал ее.
На другом конце его должен оказаться Генри Уиллок из Нью-Провиденса. Женщина дала ему и адрес. «Олд Бак-роуд», у дома не было номера.
К стойке подошел какой-то латинянин с чемоданом и пуделем на поводке.
Подумав несколько секунд, он снова позвонил оператору и дал ей инструкции. Выложив на полочку под телефоном ряд монет, он отобрал нужное количество.
И лишь когда телефон на другом конце, звякнув, в первый раз подал сигнал, он понял, что, если попал на правильного Генри Уиллока, ему может ответить сам мальчик. И через несколько секунд он может услышать своего восставшего из небытия фюрера! От головокружительного восторга у него перехватило дыхание, шатнуло к стенке будки, когда телефон на том конце снова подал голос. О, молю тебя, дорогой мой Мальчик, подойди и сними трубку, чтобы я услышал твой голос!