История Кузькиной матери (СИ)

Елизавета Глебовна попрощалась с нами уже далеко за полночь. Я проводила её до крыльца. Морозный воздух был свеж и бодрил после душных комнат, наполненных разговорами. Обняв меня крепко, она настоятельно посоветовала мне выспаться, отдохнуть и набраться сил. Её объятия были тёплыми и такими искренними, будто моя новая подруга хотела передать часть своей спокойной силы.
– Теперь всё будет хорошо, моя милая, – голос звучал уверенно, и эта уверенность передавалась мне. – Теперь точно всё будет хорошо. С таким защитником тебе ничего не страшно! – она уже сделала первые шаги в сторону своей кареты, когда вдруг обернулась. Глаза женщины, полные какой-то особенной проникновенной мудрости, задержались на мне. – А вам не нужно бояться Василия. Вам только кажется, что он принесёт вам горе. На самом деле он принесёт вам много радости. Задумайтесь над моими словами, дорогая моя. А ещё, как только у вас появится время и вы отдохнёте, я жду вас в гости. И не забудьте прихватить тот десертик.
  
 Я смотрела вслед скрывающейся в ночной темноте карете. Последние слова о Василии эхом отдавались в голове. "Принесёт вам много радости…". Горький опыт последних дней говорил об обратном. Но в глубине души, несмотря на всю тревогу и сомнения, слова Елизаветы Глебовны рождали крохотный, но упрямо рвущийся на волю росток надежды. Я вернулась в дом, где Василий, наконец, сел рядом со мной. Он всё ещё выглядел очень серьёзным. Но пристальный взгляд, встретившийся с моим, был необыкновенно мягким.
  
Глава 52 
 
Прошла пара дней, прежде чем гулкое эхо выстрела окончательно затихло в углах моего дома, а запах пороха и страха выветрился из памяти. Я, наконец, почувствовала, что всё становится относительно так, как прежде.
Дом перестал казаться осаждённой крепостью, снова превратившись в уютное гнездо. Утром, когда солнце только начало золотить морозные узоры на окнах, к нам приехал Василий. Он вошёл стремительно, по-деловому отряхивая снег с пальто, и выглядел настолько буднично, словно не было нескольких дней его отсутствия, не было той страшной ночи, погони и крови на снегу.
– Алла Кузьминишна, доброе утро, – кивнул он мне и тут же нахмурился, оглядываясь по сторонам. – А почему Кузьма ещё не готов к урокам? Мы теряем драгоценное время. Французские глаголы сами себя не выучат.
Я едва сдержала улыбку. Эта его нарочитая строгость, это возвращение к роли требовательного учителя действовало на меня лучше любой успокоительной микстуры.
Он строил мостик в нормальную жизнь. И я была благодарна ему за то, что он не заводил разговоров о пережитом ужасе, не смотрел на меня жалостливым взглядом. Я радовалась, что он так себя ведёт, и старалась подыграть, не подавая виду, как сильно колотится сердце от одного его присутствия.
– Сейчас, Василий Данилович, сейчас он спустится, – отозвалась я легко, словно мы просто обсуждали расписание.
Позже, за совместным обедом, когда звон приборов о фарфор казался самой громкой музыкой в комнате, я решилась нарушить молчание вопросом, который вертелся на языке.
– Как поживает ваша матушка, Василий Данилович? Как её здоровье? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал светски вежливо, но пальцы невольно сжали салфетку.
Он оторвался от жаркого, и на мгновение в глазах мужчины мелькнула теплота.
– Поправляется, – ответил он уверенно. – Доктор говорит, кризис миновал. Через пару дней ей уже можно будет вставать, хотя, признаться честно, она уже сейчас рвётся в бой.
Он сделал паузу, отложил вилку и посмотрел мне прямо в глаза.
– Особенно настойчиво она просит привезти её к вам, Алла. Матушка хочет лично выразить свою благодарность. И… – Василий чуть замялся, но продолжил твёрже: – …и извиниться. Она очень корит себя за то, что доверилась вашей сестре и позволила втянуть себя в эти интриги, – он замолчал буквально на пару секунд, опустив голову. Но тут же поднял глаза на меня и добавил: – я тоже не должен был идти у вас на поводу, не должен был бросать всё, как вы попросили… Ведь на самом деле вы этого не хотели?
Я отложила вилку, откашлялась и улыбнулась мужчине самой искренней, самой честной улыбкой.
Извинения от Марии Петровны… Это было настолько неожиданно, что я даже не сразу нашлась с ответом. Кажется, события той ночи перевернули не только мою жизнь, но и расстановку сил в их семье.
В душе затеплилось что-то приятное и уютное. Как я могла не понять, что эта, хоть и властная, самолюбивая женщина желала добра своему сыну? Ведь я тоже, наверное, согласилась бы на подлость, если бы хоть что-то угрожало моему ребёнку.
Пообещав подумать и выбрать время для визита, поспешила откланяться и, сославшись на дела, оставила Василия с Кузьмой.
Я собиралась к Елизавете Глебовне, тщательно выбирая платье и стараясь унять дрожь в руках.
Она неожиданно возникла и не хотела униматься, когда Василий сообщил мне новость, окончательно подведшую черту под моим прошлым.
– Их увезли, Алла, – сказал он тихо, стоя у окна и глядя на заснеженную дорогу. – Сегодня утром. И вашу сестру Анастасию, и всю эту банду.
Я замерла с муфтой в руках. Сердце пропустило удар: не от страха, а от какой-то щемящей горечи. Всё-таки эта девушка была сестрой Алле. Наверное, я хотела бы иметь сестру или брата.
– Куда? – только и смогла спросить я.
– В Петербург. Дело вышло за рамки губернии. Теперь расследование ведётся на государственном уровне. Там замешаны слишком серьёзные люди и слишком большие деньги.
Осознание того, что Анастасия теперь далеко и ей грозит суд, принесло странное чувство – смесь облегчения и глубокой печали. Но жизнь продолжалась, и меня ждали.
Елизавета Глебовна встретила меня так душевно, словно я была её любимой племянницей, вернувшейся из долгого странствия. В богато убранной гостиной было тепло, пахло воском и дорогими духами. Я эмоционально рассказала всё, что узнала от Василия: и про арест, и про Петербург. Она слушала внимательно, лишь качая головой и поджимая губы, но не перебивая. Когда с тяжёлым разговором было покончено, мы перешли к чаю. Я, помня о просьбе, привезла “тот десертик”. И не просто угостить, а с запасом, как говорится, впрок.
Увидев корзинку, Елизавета Глебовна просияла.
– Ах ты моя кудесница! – воскликнула она, пробуя кусочек и блаженно прикрывая глаза. – Это именно то, что нужно, чтобы подсластить любую горечь.
Она посмотрела на большую коробку, которую я собрала отдельно.
– А вот этот большой кусок, – сказала она заговорщически, постукивая пальцем по крышке, – я возьму с собой. Я ведь скоро в очередной раз еду в Петербург. Дела, знаешь ли, не ждут.
Она наклонилась ближе, и в её глазах заплясали озорные искорки:
– И я обещаю тебе, дорогая моя, что это угощение дойдёт до самого главного стола. Уж поверь мне, там умеют ценить истинный талант. А твой яблочный шедевр достоин этого места.
Обратная дорога домой показалась мне короче обычного, хотя лошади бежали той же рысью, а полозья кареты всё так же скрипели по укатанному снегу. Я куталась в шубу от колючего ветра, пряча в мех нос,. Внутри меня разливалось странное, непривычное умиротворение. Конечно, я не смела всерьёз надеяться, что Елизавета Глебовна говорит правду в полной мере.
Мой десерт и Царский двор? Это казалось чем-то из мира сказок, которые я читала Кузьме на ночь. Скорее всего, это была лишь светская любезность, желание подбодрить меня, бедную женщину, пережившую столько потрясений. Но даже если так… Мне было невыразимо приятно это внимание. Я чувствовала себя не просто спасённой жертвой обстоятельств, а кем-то значимым. Кем-то, кто может создать нечто прекрасное, достойное похвалы самой уважаемой дамы в уезде.
  
Я ехала домой с лёгкой улыбкой на губах, и морозный воздух казался мне сладким. Впервые за долгое время я смотрела на бегущие мимо заснеженные поля не с тревогой о будущем, а с тихим робким воодушевлением. Я везла домой не просто пустую корзинку из-под гостинцев, я везла новую веру в себя.