История Кузькиной матери (СИ)
Я невольно прикусила губу. Снова обращаться к кому-то из окружения Василия, а тем более идти на поклон к его матушке, мне совершенно не хотелось. Это было похоже на хождение по кругу, из которого я никак не могла выбраться.
Алёна, заметив мою тень сомнения на лице, тут же взяла дело в свои руки.
– Вы не переживайте, барыня. Я сама всё разузнаю, договорюсь и скажу, когда ей лучше к нам прийти. Негоже вам самой об этом хлопотать. Мы просто старое ваше платье перешьём, уберём лишнее, добавим новых деталей – и будет лучше нового!
Через день к нашему дому и впрямь подъехали сани. Тимофей помог сойти молодой, скромно одетой женщине с тихим голосом и усталыми, но очень внимательными глазами. Она робко вошла в дом и, поклонившись, поинтересовалась, что же я хочу перешить.
Алёна, сияя от гордости за свою находчивость, принесла из моих скромных запасов два наряда: моё дорожное платье кофейного цвета с многочисленными воланами и старое, видимо, принадлежавшее ещё свекрови, тёмно-коричневое, с пожелтевшими от времени кружевами по вороту.
– Вот, Наталья, – я постаралась говорить как можно увереннее. – Можно ли из этих двух платьев сотворить что-то одно, но красивое? Швея внимательно осмотрела ткани, потом перевела взгляд на меня, оценивающе окинув с головы до ног.
– Можно, барыня, – честно ответила она, – только получится уж сильно мрачно. Вы же светленькая, волосы русые, глаза… А в этом будете, простите великодушно, как матрона возрастная.
– Я женихов искать не собираюсь, – усмехнулась я.
– Дело ваше, конечно, – мягко, но настойчиво возразила Наталья, – но красоту свою прятать тоже не след, – сначала я прочла в ее ответе нежелание, и только потом поняла, что женщина любит свою работу и делать абы-как она не привыкла.
Наталья наотрез отказалась браться за работу, которая, по её мнению, меня только испортит. В этот момент в комнату снова ворвалась Алёна, державшая в руках моё сокровище – изумрудно-зелёное платье из плотной парчи, которое я знала, как уже надёванное, но берегла для чего-то особенно важного.
У Натальи загорелись глаза:
– Вот! Вот оно! – почти прошептала она, осторожно касаясь ткани. – Какая сатерия, какой цвет! Ему много и не нужно. Только бы… Она замолчала, а потом решительно продолжила: – нужно взять пояс от платья и съездить с ним в одну лавку в Николаевске, за кружевом. Я там с хозяйкой моей, Марией Петровной, бывала, – тараторила она, – там такие кружева есть, глаз не оторвать! Дайте чего ни будь нарисовать…
Я удивилась её напору, но подала карандаш и лист бумаги, о которых она попросила. Наталья, криво, но на удивление понятно, нарисовала витиеватый узор.
– Вот такое ищите, – сказала она. – Оно золотисто-зелёное, словно мхом подсвеченное. Очень ваше платье украсит, благородства придаст.
Алёна тут же вызвалась сама съездить в город, чему я была несказанно рада – толкаться в лавках у меня не было ни малейшего желания. Мы напоили Наталью чаем с нашим яблочным рулетом, Алёна завернула ей с собой горячих пирожков, и Тимофей повёз швею обратно. Как она рассказала, из поместья швея уехала тайно, воспользовавшись тем, что хозяйка в воскресенье увезла свою семью в гости.
Наталья пообещала в следующее воскресенье приехать опять ранним утром и за один день полностью переделать платье. Я выдохнула – одной заботой стало меньше. День был на удивление солнечный, и сидеть дома казалось кощунством. Мы с Кузей тепло оделись и пошли гулять по заснеженному саду. Снег искрился под ногами, морозный воздух приятно пощипывал щёки. И тут я вспомнила, куда именно уехала Мария Петровна с детьми. В гости. А значит, вместе с ней поехали Василий и моя сестрица.
Картина сложилась сама собой. Матушка Василия, наверняка, уже представляет их всем как почти сложившуюся пару. А про меня, не иначе, распространяет слухи, мол, змея подколодная, сыночка ее под бок себе прижила, и в чужое счастье лезу.
Я представила, как приезжаю на этот бал, как женщины вокруг начинают шептаться, бросая на меня косые взгляды… и моё настроение, вопреки ожиданиям, даже не упало! Наоборот. Я вдруг отчётливо поняла ту искорку в глазах Василия, когда он звал меня с собой. Он не спасти меня хотел. Он просто хотел взбудоражить это сонное болото, это чинное и лицемерное общество. И я должна была стать его главным орудием. Здравый смысл шёпотом перечислял мне десятки отговорок от участия в этом мероприятии. Но скука здесь, в четырех стенах, была смертная. И если для того, чтобы немного развеселиться и насолить снобам, нужно на один вечер побыть самым обсуждаемым персонажем местного "селебрити"… что ж, я готова.
Следующее воскресенье наступило так же незаметно, как и предыдущие дни, наполненные повседневными хлопотами. Ещё до того, как солнечные лучи успели окончательно разогнать темноту, Тимофей уже привёз Наталью. Вид у неё был немного замученный, но глаза горели энтузиазмом.
Алёна уже ждала нас с самоваром, источающим ароматный пар, и свежеиспеченным пирогом.
– Здравствуйте, барыня! – Наталья поклонилась, сбрасывая видавший виды платок.
– Надеюсь, без лишних неудобств добралась, проходи, согрейся, – пригласила я, указывая на стол.
Наталья опешила, но вздохнув присела на уголок кресла.
– Алёна, налей нам чаю, – попросила я, не зная, как еще выразить свою благодарность чужой прислуге, рискующей этими вылазками.
Пока Наталья упивалась горячим напитком и лакомилась пирогом, я, чтобы не смущать женщину ушла. А через десять минут принесла зелёное платье и принесённые Алёной кружева.
Глаза швеи загорелись, когда она увидела ту изящную вязь, которую сама же и нарисовала. Это было именно то золотисто-зеленое кружево, о котором она говорила: тонкое, воздушное, оно переливалось и играло в свете, будто живое.
– Ах, какая красота! – прошептала она, осторожно касаясь узора. – Я его еще тогда заприметила. Вот это будет дело! – Наталья тут же принялась за работу. С удивительной ловкостью её пальцы порхали над тканью. Первым делом она безжалостно отпорола с платья все лишние воланы, что придавали ему излишнюю помпезность и делали тяжеловесным.
С каждым движением платье преображалось, становилось легче, изящнее. Затем, примерив его на меня, она начала колдовать с кружевами.
– Вот тут, по вороту… – бормотала она себе под нос, прикладывая кружево к вырезу. – И на манжеты, конечно. А вот пояс… Пояс тоже отошьём, чтобы подходило. Я стояла перед зеркалом, наблюдая за её работой. Платье, которое ещё недавно казалось бесформенным, медленно, но верно обретало новую жизнь.
– Наталья, а как там ваши барышни, Аглая с Надеждой, а барыня? Им наряды уже справили? – спросила я, стараясь говорить непринужденно.
Швея отвлеклась от работы, опустив взгляд. – Хорошо, барыня, слава Богу. Растут девки, не увидишь, и замуж выскочат, и разъедутся. Вот тогда-то ом и замрёт. Хорошие они…Только вот… – она осеклась.
– Что-то случилось? – подбодрила я. Наталья вздохнула.
– Да нет, ничего такого, просто… У Марии Петровны, сейчас ваша сестрица гостит, Анастасия.
– Да, знаю. Матушка у нее болеет, вот Анастасия и приехала погостить.
– Ну да, – Наталья кивнула. – Только вот странно это всё выходит. Она, ваша сестрица, – она понизила голос, – ведёт себя прямо как хозяйка в доме. Всё ей не так, всё не эдак. А хозяйка наша, Мария Петровна, ей во всём угождает. Своих дочерей, Аглаю с Надеждой, на бал и не наряжает так, как вашу сестрицу. Давеча вот новое платье ей сшили, из атласа, с кружевами…
. Меня кольнуло где-то внутри. Кажется, моя Настенька не теряла времени понапрасну.
– И что же, чем она у вас в поместье занимается, не скучает? – спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе.
– Да нет, что вы! – Наталья опять отвлеклась, пришивая очередную кружевную ленту. А продолжила уже шепотом: – Каждый вечер ждет она Василия Даниловича. Уж как он только от вас приедет, так она к нему, наперебой рассказывает, как в Николаевске жизнь лучше, как с его образованием он сможет не какого-то мальчишку – оборванца воспитывать, а получить должность. И уговаривает его переехать туда. Говорит, тут одна только глушь да дичь, ничего нет.