История Кузькиной матери (СИ)

Самой главной новостью станет история о вдове, недобро принявшей свою родную сестру. Лишь бы Василий не передумал заниматься с Кузей. Иначе после сплетен обо мне вряд ли кто-то захочет работать в этом доме. Да и денег взять совершенно негде.
«Буду ждать развития этой истории.». – засыпая и улыбаясь, подумала я.
  
Глава 35 
 
Утро выдалось тихим и каким-то благостным. Я ни капельки не переживала о сестрёнке, о том, что она сейчас плетёт с удовольствием сплетни. Рядом со мной сопел Кузьма, внизу уже хозяйничала Алёна, готовя завтрак. Никто меня не дёргал, не торопил. Я даже подумала, что такая вот «пенсия» в виде второй жизни смолоду меня вполне устраивает.
  
Когда Василий Данилович приехал на урок к Кузе, я встретила его в прихожей. Наши взгляды на мгновение встретились, и я увидела в его глазах тот же невысказанный вопрос, что вертелся на языке у меня. Но он промолчал, лишь вежливо поклонился, а я, кивнув в ответ, не стала ничего спрашивать. Если ему захочется, расскажет о неожиданно свалившейся на голову гостье сам. А навязываться с расспросами было выше моих сил.
 Весь день я посвятила хозяйству, с головой уйдя в привычные успокаивающие дела. Работа спасала. Она не давала мыслям разбрестись и зацепиться за что-то неприятное. Мы с Тимофеем перебрали запасы в погребе, проверили соленья, убедились, что муки и крупы хватит точно. Я пугала его своей навязчивостью, своим неверием. Но тут ничего с собой поделать не могла: от меня зависела жизнь поместья и оставшейся деревни.
Я снова и снова пересчитывала банки с вареньем, вдыхая сладкий аромат лета, и на душе становилось спокойнее. Во всём этом была моя сила: в этом доме, в этих запасах, в этом налаженном быте, который я создала для себя и сына. Вечером, когда занятия Кузи закончились, мы сели ужинать. Василий Данилович остался по моему приглашению. Беседа текла лениво и мирно: обсуждали успехи Кузи в арифметике, погоду, грядущие морозы. И только когда ужин подходил к концу, Кузьма напросился с Тимофеем в конюшню. Учитель уже собирался откланяться, но вдруг сел обратно за стол.
– Кстати, через месяц у губернатора будет осенний бал. Большое событие для местного общества, – совершенно пространно заметил он.
 Я кивнула, не совсем понимая, к чему он клонит.
– Ваша сестра Анастасия сегодня за завтраком как раз обсуждала с матушкой наряды. Она, разумеется, пойдет с нами, – добавил он, не поднимая на меня глаз.
 Сердце неприятно екнуло. Вот как. Уже обсуждает наряды с его матерью. Уже «пойдет с ними». Я почувствовала, как к горлу подступает комок, но заставила себя улыбнуться самой любезной из своих улыбок.
– Что ж, очень рада за них. Надеюсь, они хорошо проведут время, – ответила я с благодушной улыбкой, хотя внутри поднималась ранее ещё незнакомая волна ревности. Ревности!
 Василий наконец посмотрел на меня. Его взгляд был серьезным, почти напряженным. Он немного помолчал, будто собираясь с духом, а потом, чуть подавшись вперёд, тихо спросил:
– Алла… я хотел спросить… могу ли я сопровождать на этот бал вас?
Я замерла с вилкой в руке. Воздух в комнате будто сгустился, и я на несколько секунд перестала дышать. Все звуки: треск поленьев в камине, далекий лай собаки – разом стихли. – На бал? – переспросила я, искренне не веря своим ушам. – Василий Данилович, но… меня ведь никто не приглашал. Я даже не знаю, о каком бале идёт речь.
– Приглашение у вас будет, не сомневайтесь, – заверил меня мужчина. Потом посмотрел с недоверием и продолжил: – А что до бала… Его устраивает, как всегда, Елизавета Глебовна Тимофеева. В молодости она была очень близка к императрице, вращалась в высшем свете. И вот, дожив до своих семидесяти с лишним лет, осталась такой же светской львицей. Настоящий осколок ушедшей эпохи. Каждый год по старой привычке она устраивает у себя в имении осенний бал.
Я удивленно приподняла брови. Бал? Здесь, в этой, по моим меркам, глухой деревне? После всего, что я пережила, это казалось чем-то из совершенно другой, сказочной и немного абсурдной реальности.
– Это главное светское событие нашей округи, – продолжил Василий, заметив моё удивление. – Съезжаются все дворянские семьи. Истинная цель этого собрания, конечно, всем известна. Матушки привозят своих дочерей на выданье, чтобы найти им подходящих женихов. А молодые люди, в свою очередь, присматривают себе невест. Да, мы тут все друг друга знаем с пелёнок, но именно на этом балу принято знакомиться поближе, танцевать, оказывать знаки внимания.
Я в тот момент и забыла, что эти традиции, этот уклад мне должны быть известны, но не удержалась от ироничной улыбки.
– И как вам лично нравятся подобные мероприятия? – с неподдельным любопытством спросила я.
– Любопытно, – он пожал плечами, будто мы говорили о банальных вещах, однако, внимательно наблюдая за мной. – Я бывал несколько раз. И только сейчас, в зрелом возрасте, начал находить в этом что-то интересное. Для меня это спектакль: наблюдать за молодыми трепетными девицами, за их матушками, которые взглядом готовы испепелить любую потенциальную соперницу своей дочери, за юношами, которые пытаются казаться солиднее и старше… Весьма занимательно. Вероятнее всего, – тут он вздохнул, и в голосе проскользнула усталость, – моя матушка снова попытается найти и мне, и брату подходящую пару. Сёстры еще молоды, но в скором будущем их ждёт та же участь.
Он замолчал, и я поняла, что его приглашение – это не просто вежливый жест. В контексте этого «брачного рынка» оно приобретало совершенно иной, куда более глубокий смысл. Он не просто звал меня потанцевать. Он звал меня в свой мир на глазах у всего местного общества, которое уже наверняка вовсю обсуждает мою сестру, поселившуюся в его доме.
Когда подали чай, Василий, кажется, решил, что я просто кокетничаю или что моё удивление слишком наиграно. И это сыграло мне на руку.
Он поставил чашку на блюдце и, посмотрев на меня уже более внимательно, снова вернулся к своему предложению:
– Так что, Алла Кузьминична? Как насчет того, чтобы составить мне пару на балу?
Я вздохнула. Видимо, придётся объясняться.
– Василий Данилович, я ещё раз повторяю, меня никто не приглашал. Я плохо знаю Тимофееву, чтобы ожидать от неё приглашения.
Он уставился на меня, слегка прищурившись, словно я сказала что-то из ряда вон выходящее или чего-то упорно не понимала. В его взгляде мелькнула снисходительность, от которой мне стало немного не по себе.
– Вы же должны знать… – начал он, и в его голосе прорезались испуганные нотки, – что вообще-то вдовы не получают приглашений и могут сами прийти на этот бал. Это своего рода традиция. Тем более прошёл год после смерти мужа, у вас уже закончился… траур, – ему явно тяжело дались эти слова. Мне показалось, или он хотел проверить: чувствую ли я ещё горечь по утрате. – Вы теперь считаетесь свободной, – последние слова прозвучали как-то двусмысленно, и от них мне стало неловко.
«Свободной»? В этом мне послышался некий вызов или, скорее, прямое указание на мой новый статус. Я же, откровенно говоря, никогда не задумывалась о таких условностях. Траур закончился? Впервые об этом подумала.
Я не выдержала и натянуто улыбнулась, стараясь разрядить обстановку. Не надо мне, чтобы этот человек, единственный, кого я хочу видеть в нашем доме, считал, что я утопаю в горе. Но и слишком позволять касаться своей души я не планировала. Моя нервная улыбка должна была дать ему понять, что разговор окончен, и я собираюсь перевести тему на что-то более приземленное.
  
– Кстати, Алла, – прервал наше затянувшееся молчание учитель, –  обязательно возьмите с собой ваше лакомство, – произнес он, и в его голосе прозвучало столько убежденности, что я даже удивилась. – Ту самую сладость, которую вы готовили. Хозяйка дома, Елизавета Глебовна, очень любит сладкое. Уверен, вы произведёте на неё впечатление.
Я посмотрела на него в полном недоумении. Зачем? Зачем мне это нужно? Производить впечатление на соседку-выпендрёжницу, о которой я и слыхом не слыхивала, да ещё и при помощи своих кулинарных способностей? Вся эта затея казалась мне дикой и совершенно бесполезной.