История Кузькиной матери (СИ)

Анастасия замерла с открытым ртом. Её идеальная улыбка сползла, глаза расширились, и я наконец-то увидела это красивое лицо не в очень удачном ракурсе. Всё её наигранное очарование мигом испарилось.
Вот это был момент! Я ликовала внутри. У меня разлилось такое чувство гордости за сына, что даже сравнить было не с чем. Даже вспомнить могла, когда я была так довольна в последний раз?
  
Мой мальчик, мой умный, проницательный Кузя! Он не просто озвучил мои мысли. Он усилил их, добавив такую мощную эмоциональную ноту, что Анастасии стало нечего ответить.
Все лица, обращённые к Насте в этот момент, выражали нетерпение. Мне казалось, даже Василий Данилович, которому, скорее всего, был неудобен этот разговор и участие в этой семейной разборке, был заинтригован. Ему было интересно, что ответит девушка. Анастасия же, наконец, закрыла свой рот, который до этого был приоткрыт в немом изумлении.
Секунду-другую она подбирала слова, а потом на её лице появилась та самая улыбка, немного приторная, но теперь уже скорее растерянная, чем самодовольная. Она протянула, обращаясь к Кузе:
– Ох, кровиночка моя! Если бы мы знали, что вы находитесь в беде, то, конечно, в первую очередь бросились бы вам помогать! Но матушка в это время уже была больна. А узнали мы всю эту историю только тогда, когда начали говорить о судах, о лишении прав на имение. Мы хотели приехать, поддержать вас, но выяснилось, что мама уже почти не может вставать на ноги. А я старалась её спасти, искала докторов всевозможных, поэтому…. Но сейчас, когда мы все вместе, я с радостью поддержу вас, помогу вам, – на глазах лицемерки заблестели слезы.
А я приняла решение написать Елене Петровне, жене Дмитрия, нотариуса, спасшего нас от неминуемой нищеты. Свекровь её, вероятно, была на меня слишком обижена. А вот Елена – вполне адекватный человек. Она-то выяснит, что на самом деле с мачехой. И тогда поедет наша Настенька ко всем чертям, одним из которых является её матушка!
  
Глава 34 
 
Пирог, надо отдать должное Алёне, был восхитителен. Мы хоть и не полностью, но с удовольствием его осилили. Кузя, наконец, получил возможность в подробностях рассказать о своих подвигах на охоте. Он с таким упоением описывал, как выслеживал зверя, как метко стрелял и как потом с помощью Василия Даниловича тащил добычу, что даже Анастасия слушала, кажется, с неподдельным интересом.
 Особенно он заострил внимание на том, что теперь нам до самого Нового года можно не переживать по поводу мяса. Его глаза сияли гордостью. Я смотрела на своего мальчика и улыбалась. Мой защитник, мой кормилец.
Часа полтора спустя, когда Кузя уже заметно устал от собственной болтовни, а кое-что повторил уже дважды, Василий Данилович мягко произнес: – Позвольте откланяться, Алла Кузьминична. Время позднее, да и Кузьме, думаю, пора отдохнуть. Ужин был выше всяких похвал. Благодарю вас сердечно.
Он повернулся к Кузе, и на его лице появилась искренняя улыбка.
– А тебе, Кузьма, отдельная благодарность за охоту. Теперь у меня есть великолепный напарник, которому я доверяю и могу спокойно брать его с собой.
Мой сын расцвёл от такой похвалы, а я почувствовала лёгкое тепло в груди. Приятно было видеть, как Василий относится к Кузе. Мы как раз поднялись из-за стола и направлялись в прихожую, чтобы проводить учителя, когда в дверь постучали. Это вернулся Тимофей. Только мне непонятно было, зачем он пришёл в дом?
 Он вошел следом за Марией, остановился в дверях столовой и, найдя глазами Анастасию, произнёс:
– Мария Петровна велела на словах передать вам, сударыня, что с нетерпением ждёт вас к себе. И просила передать, что вы можете остаться у нее, сколько угодно.
 Я замерла, как вкопанная. Столько всего произошло за сегодняшний вечер, как будто провидению было мало! И вот эта новость меня просто поразила. Письмо, которое Анастасия передала Тимофею для Марии Петровны от своей матери, теперь получило своё объяснение. Или мамаша и правда пристраивала дочурку и перестраховалась, боясь, что я плохо её приму, или окажется, что нищенствуем, как все говорят. Или же план был совсем другой, а я ещё и не допетрила, что они задумали.
Анастасия же, будто птица Феникс, засияла, возрождаясь из пепла моих неповиновенных выпадов и Кузиного едкого ответа.
– Мария! – резко крикнула Настя, обернувшись к нашей служанке, которая стояла позади меня. – Быстро собери мои вещи! Тимофей! – она повернулась к управляющему, который хлопал глазами, ошарашенный таким напором. – Не стой столбом! Снеси мой багаж вниз и прикажи кучеру немедленно подавать к выходу экипаж! Здесь, у сестры, у родной сестры, горько обидевшей меня, терпеть все лишения я не намерена!
 Я стояла как оплеванная. Мой дом, мои правила, а тут она командует, словно хозяйка бала. Учителю явно было неудобно. Он помялся, перевёл взгляд с Анастасии на меня, и в его глазах мелькнуло что-то понимающее, сочувствующее. Но мне, в принципе, сейчас никакого понимания не требовалось.
Хотелось только одного: чтобы все они свалили как можно быстрее, и мы с Кузей остались вдвоём. Хотелось лечь в тёплую постель, чтобы я могла почитать ему книжку, а он уснул у меня на руке. Я представляла себе эту картину, и она помогала мне сдерживаться, чтобы не закричать и не вышвырнуть эту девку на улицу прямо в её пышном платье.
– Я подожду Анастасию, – тихо сказал Василий Данилович. Его голос был спокойным, но твёрдым. – Мы поедем вместе, а вам не стоит ждать нашего отъезда, Алла Кузьминишна: мальчик уже носом клюёт. Отдыхайте, поди, и перенервничали ещё, ожидая нас, – он улыбнулся мне и, потрепав Кузю по рыжей голове, присел в кресло.
Когда за желанными и не очень гостями закрылась дверь дома, в нём будто бы стало свежее. Воздух стал легче, а напряжение, висевшее до этого, рассеялось, словно утренний туман. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как с плеч спадает тяжесть.
 Постояв так минуты две, ошарашенная всем произошедшим, я почувствовала, что мою кисть настойчиво теребит Кузя. Он, оказывается, всё это время внимательно следил за мной. Его чистая детская душа уловила моё замешательство и, возможно, даже лёгкое расстройство.
– Матушка, матушка, ну чего же ты… ты… Ты расстроилась? – бормотал он, смотря на меня снизу вверх огромными, полными сожаления и боли глазами. – Я неправильно сказал? Не надо было её обижать, да? Ты теперь злишься на меня? Пожалуйста, не злись. Я не хотел… Но ведь это правда!
Вот же мой чуткий мальчик! Он переживал, что его прямота меня обидела или поставила в неловкое положение. Я тут же поняла, что происходит. Присела к нему, обняла крепко, вдохнула родной запах его волос, пахнущих морозом и немного порохом.
– Да что ты, милый мой? – ответила я с улыбкой, стараясь, чтобы мой голос звучал тепло и спокойно. – Наоборот! Это большая радость, что она уехала. Я не хотела её видеть, а всё, что ты говорил, каждое слово в самую точку! Я бы не смогла такого сказать. Боялась осуждения, знаешь ли. Взрослые не всегда могут сказать всё, что хотят. А ты был прав. Она на самом деле обманщица, – я специально акцентировала на этом слове, чтобы он понял: интуиция его не подвела. – И если она хочет поехать в гости к Марии Петровне, пусть едет! Нам с тобой и без неё хорошо, правда, мой сладкий?
Кузя кивнул, прижимаясь ко мне. Я поцеловала его в макушку.
– Сейчас мы с тобой уляжемся. Ты расскажешь мне ещё раз, как ты сам первым заметил косулю… – я сделала паузу, чтобы он представил. – А потом я прочитаю тебе несколько страниц нашей сказки. Мы обнимемся и будем сладко спать. А завтра… Завтра… посмотри за окном сколько снега! Будем чистить дорожки, играть в догонялки, падать в снег. Ты согласен?
  
– Да, матушка, – протянул Кузьма, обнявший меня в ответ. Он был умиротворённый, счастливый и радостный, а большего мне и не нужно было.
Под довольное, но всё замедляющееся бормотание засыпающего сына я представляла, как моя сестрица прибывает к соседке, а та уже утром начнёт собирать своих любопытных подруг, чтобы поделиться новостями.