Большой игрок 2 (СИ)
— Поторопись обслужить мою птичку, — магистр отпил небольшой глоток вина, пригубил еще, не спеша его проглотить, наслаждаясь божественным вкусом, разлившимся во рту и снова прикрыв глаза. — Миленда… — прошептал он. — Неужели ты стала Чайкой? Какие ветры тебя принесли сюда?
Маг видел, как официант подал вино дамам, и девушки о чем-то оживленно шептались. Потом они, подозвав того же парнишку, о чем-то расспрашивали его, бросая любопытные взгляды на Весериуса. Конечно, юным красавицам было интересно, кто их угощает вином и отчего такой неожиданный интерес. Наслаждаясь своими мыслями и вкусом «Ласковой ночи», маг выпил еще бокал и тогда почувствовал, что посаженная им интрига проросла нужными всходами. Он встал, взяв свой бокал, и направился через зал, не сводя глаз с дочери купца Самсонова.
— Позвольте, сударыни, представиться, — Весериус остановился в шаге от их стола, задержал взгляд на Ларисе Самсоновой. — Талиар Сан Эллур, магистр. Если это важно, маг шести стихий высшей ступени.
Называя это имя, Весериус как бы ни разу не соврал. Давным-давно он в самом деле носил такое имя, наряду с несколькими другими. Девушкам он любил называться Талиаром Сан Эллуром — почему-то именно это имя производило на них наибольшее впечатление.
— Как? — изумленно приоткрыла коралловый ротик дочь важного купца и магессы.
И Весериус, конечно, знал, что ей ответить.
* * *
Легко и свободно! Легко и свободно! Пролетев над своей улицей, я попал на другую!
Кажется, так начиналась одна из глав в очень известном романе, который так любила Ольга. Ах, да в этой сцене речь шла о не о мужчине, но о госпоже Маргарите, ставшей на свое счастье ведьмой. Я не мог вспомнить эти строки в точности, однако тот дух — дух полета, опасной магии и чертовщины, что испытала Маргарита, сейчас переполнял меня. Переполнял настолько, что казалось сердце вырвется из груди — сердце, которого не было, или я сам взорвусь восторга.
Хотя ночь только опустилась на столицу, звезды над головой казались неправдоподобно яркими, крупными, точно алмазные россыпи в садах богов. В черном небе разлилась глубокая синева, и половинка Луны блистала великолепным серебром. А воздух!.. Нет, я его не вдыхал, но каким-то образом чувствовал. Он пронзал меня, и мое бесплотное тело отзывалось радостным трепетом.
Я летел дальше, в сторону Савойской, не поднимаясь слишком высоко и в точности следуя направлению нашей улицы. Наверное, к дому Ольховской можно было добраться намного быстрее, если полететь напрямик над крышами домов, черными кронами деревьев и печными трубами, кое где пускавшими дым. Но я пока не недостаточно хорошо ориентировался в Москве. Приходилось следовать лишь известным мне маршрутом, лететь над теми улицами, по которым возил меня Сбруев.
Ближе к «Богатею» я почти освоился, научился легко менять направление полета и его скорость. Несся раза в два быстрее, чем могла разогнаться повозка Ильича, но добавить еще немного у меня почему-то не получалось. С увеличением скорости я начинал чувствовать сопротивление неведомой субстанции. Помнится, ведь Весериус что-то говорил о возможности мгновенного перемещения. Нужно расспросить мага об этом подробнее.
Возле «Богатея» я остановился. Завис немного ниже крыши и бросил взгляд на вывеску у входа, одну из тех, что установил Картузов. Она гласила:
«Дамы и господа! Распродажа! Великая распродажа! В связи с глубокой реорганизацией торгового дома „Богатей“, с двадцать первого по вечер двадцать четвертого мая распродажа всех товаров по сказочно низким ценам! Волшебные скидки, дамы и господа! Волшебные! Скидки на все пятьдесят процентов! Вам не мерещится! Пятьдесят!..» и далее следовали всякие хитрожопые рекламные фишки, которые я подсказал Картузову. Они уже не работали моем в родном мире, но здесь вполне могли зайти на ура.
Что ж, до завтрашнего дня осталась лишь одна ночь, которая обещала пролететь быстро. С противоположной стороны улицы доносились голоса. Показалось, что кто-то говорит о «Богатее» и предстоящей распродаже. Я заинтересовался, повернувшись к трактиру с изогнутой вывеской «Ешь да пей!». В зыбком апельсиновом свете фонаря без труда разглядел нескольких парней у входа в питейную. Одного из них сразу узнал. Тот самый рослый, худощавый мужичок лет тридцати пяти. Он же в недавней стычке при Сбруеве зарядил мне под глаз. Обид на него я не имел, ведь были квиты. В тот день я достаточно отыгрался на нем: если не подводило зрение призрака и ночные тени, то с физиономии у долговязого до сих пор не сошли фиолетовые пятна. Видимо, он не пользовался алхимическими мазями, которые быстро привели мою физиономию в приемлемый вид. Итак, злости на мудозвона из питейной я не держал, однако во мне проснулось любопытство исследователя.
Опустившись до уровня первого этажа, я вытянул правую руку. Точнее ее проекцию — кажется магистр называл конечности призрачного тела проекциями. Свое тонкое тело я почти не видел. Воспринимал ее лишь как нечто едва различимое в ночной темноте, похожее на дрожание воздуха над раскаленной поверхностью. Однако свежая память о физическом теле меня еще не отпустила, и воскресить телесные ощущения не составило большого труда. Я попытался яснее почувствовать себя. Кое-что получилось, практически невидимые контуры моего тела стали яснее для моего восприятия. Не факт, что сейчас меня мог видеть кто-то из парней, что покуривали у входа в питейную, но я вполне мог. А главное я чувствовал границы своей бесплотной сущности.
С вытянутой руки я перенес внимание на указательный палец, заставил себя ощутить его так, словно он существовал на самом деле. Прочувствовал его едва заметную плотность, тепло и даже пульс крови, которой не могло быть. Черт возьми, а ведь мысль в самом деле может стать материальна! Иначе как понимать происходящее? Почему я почувствовал то, чего нет? Почему я это видел глазами, которых нет⁈
Теперь меня ждал маленький эксперимент — эксперимент призрака-исследователя, переполненного любопытством. Вытянув палец и напрягая его насколько возможно, я полетел к долговязому поближе. Еще настойчивее собрал внимание на пальце, еще яснее ощутил его плотность и сунул им в ямочку на шее моего недавнего оппонента. Тот явно что-то почувствовал: он слабо охнул, дернулся и начал озираться.
— Эй, Треня, ты чего? — спросил его сосед, стоявший напротив, так и не донеся до рта сигарету.
— Дальше давай про Камо, — Треня махнул рукой, отгоняя табачный дым. — Не кури на меня, сукин хрен!
Итак, кое-какой эффект есть. Для начала даже очень хороший эффект. Как сказал Весер, требуется тренировка. Уж с этим более чем понятно. Ведь вся моя прежняя жизнь — сплошные тренировки, начиная с первого класса танцы. Да, да! Такая глупость, как танцы, куда меня водила мама. Пока меня не начали дразнить в школе балероном. Тогда отец вопреки возражениям мамы отдал меня на бокс. После этого дразнить сразу перестали.
Еще я вспомнил слова мага, показавшиеся мне особо важными, мол, лучше всего плотность тонкого тела тренирует ощущение боли. Что ж, вполне здоровый, понятный мне принцип. Могу уверенно сказать, что лучше всего настоящего бойца тоже тренируют боль: боль в мышцах от изнурительных занятий, мелкие травмы и пропущенные удары. Особенно последнее: эта хрень прописывается в нас, где-то там глубоко на нижних уровнях сознания, и следующие разы тело реагирует почти на автомате, стараясь подобных неприятностей избежать.
Подлетев к курившему напротив Трени, я дотянулся указательным пальцем до кончика его сигареты. Сначала не почувствовал ничего. Дал курильщику возможность затянуться и повторил опыт, перемещая все внимание к проекции пальца. Представил, насколько шероховат и горяч тлеющий табак на конце сигареты. В самом деле почувствовал тепло, затем нарастающее жжение. А затем… Мне захотелось закричать. Но я терпел. Я умею терпеть.