Подними завесу (ЛП)

Стремительная речь. Есть.
Много энергии при отсутствии сна. Есть и есть.
Импульсивность. Трижды есть, когда дело касается моей безрассудной девочки.
Раздражительность, плохое настроение, умственная активность и даже чувствительность к боли и температуре воздуха, которая может как притупляться, так и усиливаться. Четырежды, блядь, есть.
— И наконец, — Скарлетт умолкает. — Сол, ты не возражаешь?
  
— Скарлетт… нет. Ты же не думаешь, что они уже…
— Сол, пожалуйста, просто выйди.
— Я его прикончу, — рычит он, завершая угрозу на французском.
Но дверь хлопает и Скарлетт вздыхает.
— Орион?
— Я здесь, — отвечаю я, затаив дыхание и с колотящимся сердцем.
Ее нежный голос становится тише.
— Другим симптомом является сексуальная несдержанность. Она может быть более… стремительной, чем обычно. Или следовать чувствам… Это, кстати, по-прежнему ее чувства, но стала бы она выражать их или нет — уже другой вопрос.
Мое сердце болезненно замирает. Я отшатываюсь назад, врезаясь в дерево.
Блядь.
Блядь. Блядь. Блядь.
Я не хочу думать об этом и прикрываю глаза ладонью, отчаянно прогоняя воспоминания, но все равно вижу, как Луна раскрывается и умоляет, нуждаясь в том, чтобы я ее взял.
Мой член сжимается, и сердце вместе с ним. Что, если я испортил момент, который должен был быть священным? Что, если я взял то, что она на самом деле не хотела отдавать?
У меня кружится голова, и я стараюсь дышать сквозь разрывающую грудь мучительную вину, но все без толку. И честно говоря, я не заслуживаю облегчения. Все, чего я хочу — это броситься в домик и умолять Луну сказать, что лучший момент в моей жизни не был моим самым мерзким поступком.
Но я не могу даже на нее посмотреть.
Скарлетт резко выдыхает.
— Чувствую, вам с моей дочерью нужно поговорить.
Я скольжу вниз по стволу дерева, присаживаясь на корточки и испытывая такой жуткий стыд, что не могу держаться на ногах.
— Это правда.
Она вздыхает.
— Раз уж мы были ко всему готовы из-за моей болезни, Луна довольно хорошо справлялась с самого начала. Она принимает лекарства, следит за гигиеной сна и просто не может стать серьезной или расстроиться, даже если попытается, — она легко усмехается. — Моя девочка свободна во всех смыслах. Что-то из этого пришло само собой. А что-то сделано специально.
Все части головоломки складываются в великолепную, прихотливую картину, которая и есть моя Луна. То, что она живет беззаботно и в постоянных вечеринках, даже когда не хочет этого. Она никого не отвергала, потому что по себе знает, каково быть другой. То, как она изо всех сил старалась не обсуждать ее чувства тем вечером…
— Иногда маниакальные эпизоды бывают захватывающими, и Луна может «наслаждаться кайфом», как она это называет. Но эти американские горки не безопасны. Ее решения могут навредить ей или окружающим, а слишком долгая гипомания вредит мозгу.
— Что я должен делать? — быстро спрашиваю я.
— Эпизоды у всех протекают по-разному, но Луне лучше всего помогает наладить сон, принять стабилизаторы настроения и заняться физической активностью. Любопытно, но лучше всего ей помогает природа. Пробежки по Гарден Дистрикт помогали, но мне больше всего хотелось, чтобы мы снова взяли ее в горы. Она их обожала. Мы все время ездили в горы, пока не…
— Пока Фьюри не вспомнили о сделке, — заканчиваю я, и новый укол вины разрывает меня пополам.
Она не отвечает. Да ей и не нужно. Мы оба знаем, что как только Кинг потребовал с Сола должок, жизнь Луны навсегда изменилась.
— Вы хотите еще что-то сказать мне, мэм?
— Нет, это вся грязная правда об этом, — говорит она и ее голос смягчается. — Позаботься о нашей девочке, Орион. Я думаю, ты как раз тот, кто способен это сделать.
У меня теплеет в груди, эта похвала возрождает мою надежду на то, что мы не безвозвратно все испортили.
— Спасибо, миссис Бордо. Вы могли бы снова позвать Сола?
Резкий голос Сола мгновенно возвращается.
— Чего тебе?
— Я думаю, у Бенуа в машине был GPS-маячок? Я могу отследить его с помощью телефона?
— Да, а что?
— Хорошо. У меня есть его ключи и мне нужна машина, потому что мою сожгли Уайлды.
Он ругается.
— Я уверен, что благодаря этому звонку вы знаете, где мы, — я смягчаю голос. — Заберите своего человека и похороните, как подобает, Бордо. Я бы сделал это сам, но я должен отвезти Луну домой, — он начинает было спорить, но я поясняю: — К нам домой. В Дарк Корнер. Не приходите к нам без мирного договора.
— Как всегда все ради Труа-гард, — бросает он.
— Хера с два, Бордо, — я встаю, крепче сжимая телефон. — Все всегда было ради Луны.
— И ты думаешь, я не знаю, как будет лучше для нее? — выдавливает Сол. — Ты говоришь о моей дочери, Фьюри. Моей дочери.
— Нет. О моей жене.
Мой палец врезается в экран, прерывая звонок.
Я снова прислоняюсь к дереву, шумно выдохнув и позволяя голове повиснуть. Я постукиваю телефоном по лбу, пытаясь понять, что, черт возьми, теперь делать. Потом кладу его в карман и иду к Луне, которая по-прежнему сидит на том же месте, баюкая то, что осталось от ее прошлого.
Решив пока отложить разговор о лекарствах, я решаю начать с чего-то менее хренового.
— Мы больше не можем здесь оставаться.
На секунду повисает тишина, а потом она шепчет:
— Знаю.
Она поднимает на меня глаза, теперь чуть прояснившиеся, но все равно каждая ее черточка пропитана горем. Прошлой ночью она спала у меня в руках, но этого не могло быть достаточно. Мне придется убедиться, что дома она как следует выспится.
— Мы возьмем машину Бенуа. GPS в его телефоне приведет нас.
Она морщит нос.
— А что случилось с твоей машиной?
Я цокаю языком.
— Давай просто скажем, что она не подлежит ремонту.
Она морщится.
— Уайлды?
Я киваю.
— Уайлды.
— Они и правда неиссякаемый источник радости, — бормочет она, потом вздыхает и качает головой. — Я не хочу его оставлять.
— Я знаю, — я сжимаю ее плечо. — Я знаю.
Ее голос наполняется слезами, эмоции давят на нее.
— Что я буду делать, когда вернусь? Все изменилось.
Я не говорю, что она не вернется, разве что с мужем, который и будет ее личной Тенью. Или что такие смерти меняют нас на клеточном уровне.
До этого она жила жизнью чистой и яркой, как костюм белого лебедя, в котором она от меня убегала. Теперь тьма этого мира запятнала каждую ее частичку, внутри и снаружи. Я бы спас ее от этой сломленности, если бы мог. Но теперь, когда завеса перед ее глазами поднялась, есть лишь один путь вперед.
Так что я пытаюсь успокоить ее, как могу. Сказав единственную правду, которую знаю.
— Ты справишься с этим, день за днем. Просто отдавай свою любовь тем, кто еще здесь.
— А как же те, кого больше нет? Как нам жить без них?
Остальные банальности сгорают у меня на языке. Я качаю головой. В горле у меня пересохло и слова едва выходят наружу.
— Стараться изо всех сил.
По ее щеке стекает слеза. Я стираю ее костяшками, позволяя упасть на выбитые на них буквы. Ее руки сильнее сжимают тело друга, будто она может вернуть его к жизни, просто обнимая крепче.
Я чувствую, как слезы обжигают и мои глаза, когда я вижу ее боль, такую знакомую, поселившуюся у меня костях. Я не пожелал бы такого и злейшему врагу, не говоря уже о жене. Такие муки притупит лишь время, но даже оно не сможет стереть их. Иногда даже оно бывает бессильно.
И все же, срочность пульсирует в моей груди. Мне не хочется отрывать ее, пока она не готова, но нам нужно выбираться отсюда. Я должен о ней позаботиться.
  
Она прижимается ко мне, и еще одна слезинка смывает грязь с ее щеки.
Блядь, я должен дать ей хоть что-то. Мы даже не можем похоронить ее друга, и она не почувствует облегчения, если хоть как-то с ним не попрощается.