Башни Латераны 5 (СИ)

Она встала и пошла по следу. Ей нужно было вернуть свое имущество, особенно — перевязь. Это память о тех днях, когда она была счастлива, когда она была Беатриче.
Перевязь, конечно, снова запачкали. Она убила всех. Склонилась над трупами с ножом в руке.
— Интересно, зачем ты это делала, Беа? — сказала она, делая аккуратный надрез: — в чем смысл вырезать павшим врагам глаза? Зачем ты это делала? — несколько быстрых движений и она уже держит на ладони округлый предмет, разглядывая его со всех сторон.
  
— Глаз как глаз. И что ты с ними делала? Лео говорил, что не знает, что у тебя, наверное, есть дома целые банки с маринованными глазами… — она подкинула предмет на ладони: — но зачем? Ты и правда их ела? — она наклоняет голову, словно бы прислушиваясь к чему-то внутри себя и пожимает плечами.
— Или это такой способ заявить о себе? Установить репутацию? — она хмыкает и достает из вещевого мешка стеклянную банку, убирает глаз туда: — если так, то у тебя получилось. «Ослепительная» Гримани, ужасная Беатриче. Когда я найду Лео, то он ответит мне на все мои вопросы, Гримани. На все. — она убирает банку в мешок и садится на траву. Оглядывает поляну с раскиданными по ней телами. Подняла свою перевязь и внимательно осмотрела ее. Снова пятна крови… да кожа легко оттирается, но некоторые бурые пятна останутся навсегда, кроме того, кто-то пытался подогнать перевязь под себя и разрезал в двух местах, чтобы приспособить к своему ремню… а это непростительно.
Она перевела взгляд на главаря банды, который лежал неподалеку с кровавыми провалами вместо глаз. Прикусила губу, впервые почувствовав что-то вроде легкой досады. Надо было сперва отрезать ему пальцы, подумала она, отрезать пальцы и уши. Или сломать что-нибудь… как он посмел.
Она прижала перевязь к себе, чувствуя, что у нее украли что-то очень важное. Интересно, подумала она, в городе могут ее починить? Как вообще чинят кожу? Она слышала про швей, но не задумывалась как это делается… наверное нужно спросить у кого-нибудь. Наверное, настоящая Беатриче знала, как это делается.
— Жаль, что ты умерла. — сказала она вслух: — но не переживай, я проживу эту жизнь за нас обоих. Раз уж ты умереть я все равно не смогу. Так будет по-честному — ты умерла за меня, а я — проживу за тебя. Нужно будет есть эти склизкие глаза — буду. Вот только сперва найду этого Штилла. Тебе не кажется, что он нам задолжал?
В деревне сперва ее встретили довольно настороженно, но потом какая-то женщина разглядела у нее пятно крови на рубашке и всплеснула руками, тотчас пригласила в дом (в хату, доченька, пожалуй в хату, чего ж мы тут стоим-то!). В доме ее напоили отваром из какой-то травы и предложили кусок хлеба с сыром, попутно пожаловавшись на то, что мяса в хате нету вот уже два месяца, что война клятая все вверх дном перевернула, войска Короля Узурпатора неподалеку в битве с армией Гартмана сошлись, обратились вспять, на дорогах лихие людишки лютуют, и как такая молодая дейна одна совсем путешествует⁈ Али случилось что на тракте, и она одна выжила?
Беатриче кивнула. Так и есть, подумала она, все верно. Что-то — случилось и она одна выжила. Правда это она и случилась и в результате все умерли от ее рук, но уж это людям знать совсем не обязательно, потому что люди обязательно потом напугаются и если есть в деревне рихстраж и парочка стражников — то их позовут. А ей обязательно было нужно спросить, как чинить перевязь, ведь если она всех тут убьет — то, как потом спросит? Это Лео некромант, ему все равно, он и с мертвыми может разговаривать, а она — нет. Уже пробовала — не отвечают.
Женщину звали Влада, ее муж в лес ушел, он оказывается егерем у местного барона служил, а сын во дворе солому собирал вилами в собственный рост. Женщина умела чинить кожу, но сказала, что дело небыстрое, да и ниток суровых нет… и наперсток надобно, а она свой потеряла.
Беатриче отдала женщине монетку, одну из тех, что рабыня-ашкенка положила ей на глаза, чтобы оплатить за проезд Мрачному Кормчему. Женщина улыбнулась и сказала, что пойдет, поищет наперсток у кумы что за три двора живет. И ушла.
Пришел ее сын и долго смотрел на нее, смотрел украдкой, делая вид что чинит какую-то деревяшку от телеги. Когда она смотрела на него — тут же отводил взгляд, сосредотачиваясь на своей деревяшке.
Пришла женщина, она принесла небольшой стальной колпачок для пальца, усеянный выемками — наперсток. Попросила перевязь — чтобы посмотреть и Беатриче неохотно сняла с себя ее через голову. Вынула метательные ножи и сложила их на стол рядом. Женщина покосилась на них, но ничего не сказала, разложила перевязь на столе, повертела в руках, поцокала языком.
— Тут в двух местах порезано, видишь, доченька? Кто ж так с вещью-то обращается… Ну ничего, сошьём. Кожа хорошая, крепкая, выдержит. Только нитки нужны суровые, льняные, а у меня лишь шерстяные остались. Шерстяная-то протрётся быстро…
— Какие есть, — сказала Беатриче.
— Ну как знаешь. А пятна-то кровяные вывести? Солью бы да уксусом, пока свежие…
— Если… если можно.
Женщина посмотрела на неё — быстро, коротко. Потом кивнула и взялась за иглу. Пальцы у неё были загрубевшие, красные, с трещинами на костяшках — руки человека, который стирает в холодной воде и месит тесто каждый день. Но игла в них летала — точно, уверенно, стежок к стежку.
Беатриче смотрела. Она никогда прежде не видела, как шьют. Нет — видела, наверное, когда-то, в той другой жизни, которую помнила обрывками и не была уверена, что это вообще её воспоминания. Но сейчас смотрела по-настоящему: как игла входит в кожу, как нить протягивается, как пальцы подталкивают её напёрстком, как стежки ложатся ровной строчкой.
Это было… красиво. Нет, не то слово. У неё не было слова для этого. Когда она резала — было быстро, было правильно, нож входил и выходил и это тоже можно было назвать красивым, наверное. Но она не умела чинить, она умела только ломать. Или убивать. Убивать и ломать — легко, а вот чинить…
Беатриче смотрела как вещь, которая была порвана — становилась целой. Край сходился с краем, нить стягивала разрез, и перевязь снова становилась перевязью.
Можно чинить вещи, подумала она. Можно делать сломанное — целым. Почему-то эта мысль показалась ей важной.
— Ты шила раньше? — спросила женщина, не поднимая головы.
— Нет.
— А мать не учила?
Беатриче помолчала. Мать. У Беатриче Гримани была мать? Наверное. У всех людей есть матери. Но человек ли она? Только Лео Штилл знает ответ на этот вопрос.
— Нет, — сказала она.
— Ну ничего, научишься ещё. Дело нехитрое. Главное — стежок ровный класть и не торопиться. Торопливая игла — кривой шов.
Влада шила. Беатриче смотрела. За окном сын стучал по деревяшке — мерно, ритмично, стук-стук-стук. В печи потрескивали угли. Пахло травяным отваром и сухой соломой. Мухи гудели под потолком, золотые в полосе солнечного света из маленького окошка.
Ей было хорошо. Обычно мир вокруг неё был либо опасным, либо пустым. Дороги, леса, канавы, тела, кровь, грязь. Иногда — кабаки, где было шумно и пахло кислым пивом. Иногда — ночное небо, в которое она смотрела, лёжа на спине и пытаясь понять зачем она здесь.
А тут — стук-стук-стук. Мухи гудят. Игла летает. Женщина что-то бормочет себе под нос, то ли песню, то ли молитву. И ей не нужно никого убивать, не нужно вставать и идти, не нужно оглядываться. Можно просто сидеть.
Она не знала, как это называется. Покой? Нет, слишком громкое слово. Передышка, может быть.
  
— Готово, — сказала Влада, перекусив нить зубами. — Погляди-ка.
Она протянула перевязь. Беатриче взяла, осмотрела. Швы были аккуратные, плотные, шерстяная нить почти не выделялась на тёмной коже. Два разреза стянуты, края ровные.
— Шерстяная-то нить протрётся, — повторила Влада. — При случае перешей льняной. Или конопляной — та вообще вечная.
— Спасибо, — сказала Беатриче.