Ревнивый коп (ЛП)
Добровольно. Или никак.
Мои пальцы сжимают руль так сильно, что, клянусь, я слышу треск не только кожаной оплетки, но и самого обода. Одна мысль о том, что она здесь, так близко к моему порогу, заводит меня до предела. Мой член стоит прямо и жестко, как флагшток у участка. Она нужна мне как воздух. Мне нужно коснуться её губ, почувствовать их вкус... и не только губ, а каждого сантиметра её тела.
Я хочу, чтобы мой язык ласкал кончики её тугих сосков, хочу впиться ртом в её грудь, но прежде я покрою поцелуями её шею и ключицы.
А когда я закончу... Мои мышцы напрягаются от одних только мыслей о том, как быстро я расправлюсь с этой блузкой, как буду спускаться поцелуями к её цветнику, вылизывая то сладкое, нежное место между её бедер, и познаю рай, припав к источнику вечной юности.
И да, я буду пить из него, потому что она кончит. Я об этом позабочусь.
Я буду лизать её щелку, погружать язык глубоко внутрь и трахать её своим лицом.
Я чувствую, как смазка выступает на головке моего члена, и глушу мотор, едва сдерживаясь, чтобы не взорваться, как школьник на первом свидании... одетый по полной форме и мечтающий о том, что ему перепадет, если повезет.
И я — самый везучий человек в мире, просто потому что она у меня есть. Здесь. Сейчас. Навсегда.
— Где мы? Я здесь не живу.
Будешь жить, сладкая. Очень скоро.
— Небольшая остановка, — говорю я. Замолкаю, глядя на неё, но она молчит. Я всё же уточняю, просто чтобы убедиться, что она участвует во всем этом по своей воле. — Ты не против?
— Я пока не знаю, что... эта остановка... за собой влечет.
— Зато я могу сказать тебе, чего она не влечет. Тебе не придется толкать тележку по проходу самолета. Не придется тянуться через двух пассажиров, тыча им грудью в лицо, пока твоя тесная форменная блузка из последних сил сдерживает твое совершенство, а какой-нибудь озабоченный придурок пытается подсмотреть то, что ему не принадлежит. И другой козел не будет пялиться на твою задницу, пока ты ходишь туда-сюда по проходу. И очередной подонок не будет разглядывать твою грудь, когда ты потянешься убирать сумки на багажную полку, задрав руки и выставив свои идеальные титьки, которые заставили бы взрослого мужика плакать от восторга.
— И всё это потому, что мне будет лучше с мужчиной, который так выражается? — спрашивает она.
— Я говорю правду. Не приукрашиваю. Именно об этом думают мужики.
— Это то, о чем думаешь ты.
— Чертовски верно, но только когда дело касается тебя. И раз уж мы прояснили вопрос с авиакомпанией, давай проясним и другое. Ты не будешь разгуливать в купальнике только для того, чтобы кучка папаш вдруг начала вызываться забирать детей с уроков плавания, или что там за хрень происходит в YMCA, лишь бы поглазеть на инструкторшу. Это почти то же самое, что подкатывать к няне, а это, между прочим, тоже табу. Я этого не допущу. Ни за что.
— Жизнь устроена иначе. Ты что, думаешь, на дворе пятидесятые? Хочешь, чтобы я сидела на кухне босая и беременная?
— Это было бы идеально, но если у тебя есть мечты, можешь быть уверена: я помогу тебе осуществить каждую из них... до тех пор, пока ты даешь мне семью, которую я хочу с тобой построить.
Она замолкает, склонив голову и изучая меня, переваривая мои слова.
— Что с тобой не так?
— С тех пор как я встретил тебя — всё. Всё, потому что ты — это воплощение правильности, и ты не моя. Но ты будешь... скоро.
Мой взгляд скользит вниз по её лебединой шее, прежде чем я заставляю себя снова посмотреть ей в глаза. Я будто в тумане войны: в ушах звенит, и я вижу только цель перед собой. Ничто другое не важно, кроме неё. То, что она сейчас со мной, вызывает чувство, будто я проваливаюсь в бездну. Но это бездна чистого экстаза.
Проходит долгая минута тишины. Сказано достаточно. Я выразился предельно ясно, и самое главное — она не отвергла мои слова. И хотя я не свожу глаз с её зрачков — то расширяющихся, то сужающихся, — я не могу не заметить, как её соски отчетливо проступают под блузкой; они так затвердели, что ими можно резать стекло.
— Ты ведь понимаешь, что несмотря на мой возраст и отсутствие опыта во многом, я всё же взрослая? — Прежде чем я успеваю ответить, она продолжает: — Конечно понимаешь, ты же коп и можешь разузнать что угодно о ком угодно. Значит, ты знаешь о моей семье, точнее, о её отсутствии. Знаешь, что я фактически вырастила себя сама. Знаешь, что мать видит во мне обузу во всем, кроме государственных подачек. Ты понимаешь, во что ввязываешься?
Я разворачиваюсь в кресле и беру её лицо в ладони. Она слегка дрожит, но я не могу остановиться.
— А ты понимаешь, что твое прошлое для меня не имеет значения? Важно лишь то, что оно — именно прошлое. Оно кончилось. Твоя жизнь — здесь, сейчас и в будущем. И да, тебе никто не нужен... и это еще одна причина, по которой я так чертовски сильно тебя хочу. Ты боец, как и я. Ты выжившая, как и я. Ты не сдаешься... как и я. Видишь закономерность? Мы одинаковые. Мы — идеальная пара. Скажи мне, что я не прав, — вызываю я её. — Ну же, скажи.
Она опускает взгляд на рычаг передач, избегая меня, потому что знает: я прав.
— Я слушаю, — подначиваю я.
Её губы медленно приоткрываются, но слова не выходят. Боже, как мне хочется наклониться и попробовать её на вкус, провести языком по этим пухлым губам — абсолютно натуральным. Ни миллиграмма коллагена. Просто свежая, чистая, невинная девушка. Моя девочка. Моя женщина. Мое всё.
У неё вырывается тихий стон, кажется, она вот-вот что-то скажет, но слова застревают в горле. Я смотрю на её рот, бросая ей вызов доказать мою неправоту. Но чем дольше я смотрю на её губы, тем отчетливее представляю её на коленях передо мной: как она принимает мой член до самого основания, как я широко раздвигаю ей рот своими дюймами, пока она давится моей длиной.
Как она пробует меня на вкус после того, как я попробую её.
Я понятия не имею, как в её ротике поместится мой бешеный стояк, который у меня всегда, когда она рядом или когда я думаю о ней.
Но, черт возьми, поместится. Она примет меня всего, так же как я уже принял её всю. Я, блядь, боготворю землю, по которой она ходит.
— Давай-ка зайдем внутрь на минуту.
— А если я хочу домой? — возражает она.
— Твою дверь еще не доделали.
— Это был ты!
— Чертовски верно. Кто еще не сможет уснуть, зная, что ты не в безопасности? Кто еще потратит всё до последнего цента, лишь бы никто не смог причинить тебе вред? Кто еще променяет остаток своей жизни, каждую секунду на этой земле, всего на одну минуту с тобой? — Я замолкаю. Она молчит. — Я жду ответа.
Снова тишина, пока она не выдает:
— Ты ждешь, чтобы я ответила, или чтобы я зашла с тобой внутрь? — Она хихикает над собственной шуткой, и, черт, это бьет меня прямо в сердце.
— Именно. Я устал ждать, — говорю я с довольной ухмылкой во всё лицо. Даже не утруждая себя тем, чтобы выйти из машины и обойти её, я тянусь через центральную консоль, подхватываю её за бедра и пересаживаю к себе на колени.
— Эй! — притворно протестует она. Но прежде чем она успевает возмутиться снова, я прижимаю её голову к изгибу своей шеи, кладу руку ей на затылок, прикрывая её, и осторожно выбираюсь из машины.
И вот она снова у меня на плече. Но на этот раз мы не покидаем место преступления — того самого, которое я сам же и совершил.
Мы входим на место преступления, которое еще только предстоит совершить. Я украду её у этого мира, у каждого мужчины, который имел шанс все эти годы и оказался недостаточно умен, чтобы им воспользоваться. Чтобы надеть ей кольцо на палец и привязать к себе. Навсегда. Рядом со мной.
Там, где ей и место. И как только она там окажется, я сделаю так, чтобы её живот округлился от нашего первого ребенка. Вот тогда она станет моей... навсегда. Без всяких «если» и «но».
Моя.
8
КЛАРА