Ревнивый коп (ЛП)

Я смачиваю слюной её сжатое отверстие и провожу языком по чувствительному краю, одновременно просовывая руку под колено и проникая указательным пальцем в её другое отверстие.
— О боже мой! О боже! О. Боже. Мой! — задыхается она, выкрикивая от этого двойного удовольствия.
Я продолжаю омывать её анус быстрыми мазками языка, пока мой палец набирает скорость внутри её киски, замирая лишь тогда, когда нахожу то самое мягкое, податливое место глубоко внутри. Стоит мне нащупать это скрытое сокровище, как я делаю манящее движение пальцем, и её бедра в ответ резко толкаются вперед.
  
— Калеб! — зовет она, и из глубины моего нутра поднимается рокот; вибрация проходит через всё тело, пока животное чувство, которое она во мне пробудила, не вырывается наружу в виде глухого рыка.
Мы теряемся в удовольствии; всхлипы и гортанные стоны борются за первенство, будто каждый из нас пытается показать другому, кому сейчас приятнее.
Но здесь нет соревнований. Мы оба победители, потому что мы есть друг у друга.
Ругательства градом сыплются из моего рта, пока мое горячее дыхание согревает её самое запретное отверстие. Я чертовски доволен своим решением не пить текилу перед началом всего этого. Я бы никогда не захотел притуплять свои чувства рядом с ней. Я хочу, чтобы мой разум, мое тело и всё мое существо были максимально осознанными, чтобы в полной мере ощутить то, что я чувствую сейчас. Это действительно похоже на внетелесный опыт под стероидами, когда все чувства обострены до предела.
Я настолько сосредоточен, что услышал бы её всхлипы даже в эпицентре урагана и почувствовал бы её плоть в песчаной буре. Ничто не может встать между нами. Ни сейчас, ни когда-либо еще.
И сегодняшняя ночь — это только начало.
Я чувствую, как её стенки сжимаются вокруг моего пальца, и внезапно всё её тело содрогается: она разряжается на мой палец. Её второй оргазм за этот день прошибает её насквозь, и она выкрикивает мое имя.
— Калеб!
От одного того, как она произносит его в экстазе, я срываюсь. Мой член бешено дергается в штанах, и я кончаю мгновенно, заливая боксеры порцией настолько горячей и яростной, что, клянусь, я будто извергаю лаву.
Секунды спустя её тело обмякает, она валится на меня, и моё лицо принимает на себя её вес.
Я не хочу двигаться, дышать — ничего. Я просто хочу лежать здесь и впитывать это... вечно.
Вокруг полно соков, и какая-то безумная мысль внутри меня нашептывает собрать их в банку, чтобы выпить через год, если я вообще смогу столько ждать. А еще лучше — придумать, как замешать их в какое-нибудь пирожное, измазать всё её тело и съесть его снова. Есть шоколад, смешанный с её соком, заставляя её кончать снова и снова... и это говорит человек, который вообще-то не любит сладкое. По крайней мере, не любил, пока не попробовал её.
Но она — нечто неземное. Её мускус в сочетании со сладчайшим соком создают вкус, который невозможно воссоздать. Она уникальна, она — единорог во всех смыслах.
Как она вообще может быть настоящей? Как это всё может быть реальностью? Что я здесь, с ней?
Насколько я знаю, она вполне может быть ангелом. На вкус она точно как ангел.
Позволив её телу соскользнуть с моего, я крепко прижимаю её к себе, целуя в макушку.
— Ты заставила меня пройти через ад, а я тебя — через рай, — выпаливаю я.
Проходит долгая пауза.
— Что? — спрашивает она.
— Видеть тебя с теми другими мужчинами.
— Мужчинами, во множественном числе? Я так и знала, что в офисе авиакомпании это был ты. Это ведь ты дернул пожарную сигнализацию?
— Когда дело касается тебя, я иду напролом. Всегда.
— Ты не ответил на вопрос. — Она перекатывается со спины на бок, лицом ко мне, и смотрит прямо в глаза. Я перевожу взгляд с потолка на неё. Пламя встречается с пламенем. Зря я открыл этот ящик Пандоры. Этот разговор лучше было бы оставить на потом, но джинн уже выпущен из бутылки, а я мужчина... я не стану уходить от темы. Я отвечу ей прямо — то, чего я не сделал раньше с этой гребаной сигнализацией, о чем теперь чертовски жалею.
— Чертовски верно, это был я. И я об этом люто жалею.
— Почему?
— Ты сама знаешь, почему я это сделал, — ворчу я. — А жалею потому, что это не в моем стиле. Я действую прямо, а не пассивно-агрессивно. Просто... я не хотел, чтобы ты знала, что я там. Не хотел, чтобы ты считала меня... ненормальным.
— Ты имеешь в виду — ревнивым сталкером? — Она опирается на предплечье и изучает меня. Я вижу, как в её голове крутятся шестеренки: она осознает произошедшее и прикидывает, не сделала ли она чего-то лишнего. Прежде чем я успеваю её переубедить, она выдает: — У тебя проблемы с ревностью?
— Нет, — отрезаю я. — Точка.
Она снова ложится на спину, рассматривая штукатурку на потолке.
— Я в этом не так уж уверена, — задумчиво произносит она вслух.
Честно говоря, я думаю о том же самом, потому что сам в этом не уверен. Не когда дело касается её, а она стремительно стала для меня всем. Так что она, возможно, попала в точку. Если я ревную её к другим людям, особенно к мужчинам, а она теперь — центр моей вселенной, то по определению я буду чертовски ревнивым и дальше.
Но судя по тому, как она сейчас это всё переваривает, никакого «дальше» может и не быть, если моя ревность выйдет из-под контроля.
Но смогу ли я объяснить ей, что с ней иначе быть не может? Ведь нет других женщин, которые могли бы с ней сравниться... не то чтобы я когда-то их искал, ищу сейчас или подумаю искать в будущем.
Она — начало и конец всего. И она моя. Я иду ва-банк, так что небольшая ревность вполне ожидаема... и даже полезна.
Но где провести черту?
Когда дело касается её, я не провожу никаких черт. И, возможно, именно в этом и заключается проблема.
  
10
 
КЛАРА
— Ты не можешь просто диктовать мне, как всё будет, и указывать, что делать, — подаю я голос. — Судя по всему, ты знаешь мою историю, и, учитывая твою собственную, ты в курсе, что такие, как мы, вырабатывают в себе дикую тягу к самостоятельности. Нам не нужно, чтобы кто-то стоял над душой, особенно учитывая, что те, кто должен был любить нас в детстве, нас бросили. По крайней мере, у меня было так. С твоих слов, у тебя тоже, хотя я еще не пыталась шпионить за тобой так, как ты за мной. — Я делаю паузу. — А ведь именно это ты и сделал, — добавляю я, и мое лицо кривится так, будто я весь день жевала лимоны. — Ты не можешь обращаться со мной как с ребенком или кем-то ниже тебя. Я не девчонка, которой можно манипулировать. Я знаю, что ты ревнив, но насколько — это еще предстоит увидеть. Сейчас мне интересно другое... ладно, ты ревнив, но склонен ли ты еще к контролю и мстительности? Это ведь две стороны одной медали.
Я собираюсь встать с дивана, но Калеб хватает меня.
— И куда это ты собралась? — Он усмехается мне в лицо, словно мои попытки поступать по-своему — лишь жалкие конвульсии. Я воспринимаю это как высшее проявление неуважения, особенно после того, как я только что прочитала ему лекцию. Раз нотации не сработали, попробую огрызнуться.
— Убери от меня свою чертову руку, или я вызову полицию.
— Я и есть полиция.
— Не прямо сейчас. И если ты не уберешь руку на счет «три», возможно, твое отстранение превратится в увольнение.
— Ты мне угрожаешь? — процедил он сквозь зубы, и на его лице отразился шок.
— Я угощаю тебя твоим же лекарством. Ты коп и должен соображать лучше. То, что ты пытаешься сделать, только усугубит твое положение и превратится в кошмар для имиджа департамента.
  
Медленно хватка руки, из которой я никогда не смогла бы вырваться сама, ослабевает.
— Я подброшу тебя до дома.
— Я дойду пешком.
— Ты не пойдешь пешком. Я тебя отвезу.
Он встает и одевается, но я делаю это быстрее.
— Никаких поездок. Нет, спасибо.
— Я не собираюсь... делать то, что мы только что делали, а потом смотреть, как ты уходишь из моего дома пешком. Я бы так не поступил, даже если бы ты зашла просто на чашку кофе. Я отвезу тебя домой так, как должен и как поступил бы настоящий мужчина.