Когда дует правильный ветер (ЛП)

Она пожимает плечами: — Да, всё нормально. Обычный день.
Из уст Бри это звучит как совсем не нормально. Я ей не верю. Они никогда не были такими напряжёнными друг с другом. Всегда — картинка идеальной пары, заставляющей поверить в любовь даже тогда, когда твоё собственное сердце разбито.
— Спущусь вниз, — тихо говорит она, сжимая мою руку, а потом выходит.
Я натягиваю джинсы и свитер и возвращаюсь. Бри уже ждёт у лестницы, её светлые кудри собраны в один из тех раздражающе идеальных хвостов, которые выглядят легко и естественно, но ты никогда не сможешь сделать такой же. Она одаривает меня яркой, но явно натянутой улыбкой.
  
— Готова?
Я киваю, и мы выходим к машине. Мой мозг, как назло, начинает составлять список продуктов, состоящий в основном из еды для утешения и сомнительных решений. Чипсы. Мороженое. Дешёвое вино. Всё, что поможет пережить этот день.
Когда мы подъезжаем к школьной парковке, я замечаю свой чёрный внедорожник, стоящий посреди.
— Хочешь, я с тобой поеду, если нужно будет заехать по делам? — предлагает Бри.
Я качаю головой: — Знаешь что? Всё в порядке. Побудь с Диллоном. У вас редко бывают совместные выходные.
Мгновение она молчит. Лишь прикусывает ноготь — привычка, которую я всё чаще за ней замечаю. Поймав мой взгляд, она тут же роняет руку и прижимает ладонь к джинсам, будто ничего не было.
— Ты меня ранишь. Цыпочки важнее членов. Сестры важнее мужчин. Я хочу поехать, если ты хочешь, чтобы я была рядом.
И тут до меня доходит. Я не могу вспомнить, когда в последний раз Бри говорила о Диллоне так, как раньше. Что-то явно не так.
— Но если серьёзно, — продолжает она. — Я знаю, тебе иногда нужно побыть одной. Я не буду мешать, решай сама.
Я смотрю на неё и понимаю, как сильно она меня чувствует — даже в те моменты, когда я сама себя не понимаю. Улыбаюсь ей с благодарностью, надеясь, что она осознаёт, насколько я её ценю.
— Честно, я хочу сначала домой, разобрать вещи и прибраться. Позвоню тебе позже, когда обустроюсь, ладно?
Как по сигналу, мой телефон начинает звонить прямо в руке. Сердце замирает, когда я вижу имя на экране. Джеймс. И как будто имени мало, появляется ещё и наше фото. Удар в самое сердце.
Наши улыбки сияют, его карие глаза ещё ярче чем я их помню. Я подавляю стон и быстро смахиваю вызов, мысленно добавляя заблокировать номер в свой список дел.
Бри кривится вместе со мной: — Планируешь с ним поговорить?
Я пожимаю плечами. — Не знаю. Думаю, стоит. Мои вещи всё ещё у него.
— Сначала подумай, чего именно ты хочешь от этого разговора. Если речь только о вещах — я могу сама их забрать. Надену свои самые страшные каблуки и посмотрю на него так, что он всё вынесет. Я очень страшна в гневе. Спроси у бедного бариста, который однажды налил мне цельное молоко.
Я улыбаюсь от этой картинки, но улыбка быстро гаснет.
— Дело не только в вещах.
Её голос становится мягче. — Я так и думала.
— Я хочу знать почему, — признаюсь я едва слышно. — Почему он изменил. Почему решил, что я недостаточно хороша.
Глаза Бри теплеют от понимания, она сжимает мою руку: — Джулс, его измена никак не связана с тем, что ты недостаточно хороша. То, что он пытался так это выставить, не делает это правдой.
— Но тогда почему...
— Потому что некоторые люди так устроены, и это никак не связано с теми, кто их любит, — перебивает она. — Джеймс изменил не потому, что тебе чего-то не хватало. Он изменил потому, что ему самому чего-то не хватает.
Иногда я искренне задаюсь вопросом, где она хранит всю эту мудрость. Есть ли у неё тайный запас эмоциональной ясности где-то рядом с сухим шампунем и бесконечными запасами снеков? Она всегда выдаёт её словно из ниоткуда — и это обрушивается, как товарный поезд.
Я обдумываю её слова, пока тишина тянется между нами. Она права. У неё удивительный талант отсекать всё лишнее и сразу попадать в самую суть.
— Всё равно, — наконец говорю я. — Думаю, мне нужно услышать это от него. Для завершения, или как там это называется.
Она кивает, губы сжаты в тонкую линию, глаза чуть прищурены, будто она тщательно взвешивает каждое слово. — Просто пообещай, что, когда будешь с ним говорить, ты не забудешь свою ценность. Не позволяй ему всё перевернуть.
— Не позволю, — отвечаю я, хотя сама не до конца верю, что смогу сдержать это обещание.
Я наклоняюсь и крепко её обнимаю.
— Спасибо за всё, Бри. Серьёзно.
— Всегда, — улыбается она, отстраняясь. — Ладно. Люблю тебя. Звони, если что-то понадобится.
— И я тебя. До связи, — говорю я, захлопывая дверцу машины.
Дорога домой занимает всего несколько минут, но последний поворот на мою улицу будто замедляет время. Район хранит в себе старинное очарование — дома с верандами по периметру и кривыми почтовыми ящиками, которые только добавляют уюта.
Я въезжаю во двор и задерживаю взгляд на бирюзовых стенах, тёмной дубовой двери и уютной веранде с качелями. Всё осталось таким же, как я помню, но, сидя за рулём и глядя на дом сквозь лобовое стекло, я понимаю, как сильно скучала. Не только по дому — по той версии себя, которая когда-то здесь жила.
Доски ступеней жалобно скрипят под ногами. Цветочные клумбы, когда-то яркие и живые, теперь сухие и ломкие. Вздохнув, я поворачиваю ключ в замке и захожу внутрь.
Я столько сил вложила, чтобы сделать это место своим. Красила стены в нежно-зелёный, выбирала тёмно-коричневую мебель и расставляла солнечные жёлтые акценты, которые можно было менять местами. Книжные полки напротив камина ломятся от перечитанных романов. Теперь же всё покрыто тонкой пылью забвения.
Я закатываю рукава и принимаюсь за уборку. Дом нельзя назвать катастрофой, но желание навести порядок похоже на инстинкт выживания. Отмывать грязь и стирать пыль — это всегда срабатывало. Контролируй, что можешь. Стирая пыль — стирай и то, что не под силу изменить.
Я протираю столешницы так, будто они меня оскорбили, и думаю о Джеймсе. Не столько о предательстве, сколько о мелочах, из которых я годами складывала собственное самоуничижение. О том, как трижды проверяла его расписание, чтобы он случайно не был стеснён моими планами. Как перестала покупать чеснок — только потому, что он говорил, будто это добавляет блюдам вкус потных ног. Хотя я обожаю чеснок.
Я тру сильнее.
Вспоминаю, как подстраивала свои желания под его настроение и считала это нормой. Думала, если всё будет идеально — я, дом, вино на ужин, это что-то да будет значить.
Телефон вибрирует где-то вдали. Я не обращаю внимания. Если это Джеймс — я не готова. Если Бри — она и так поймёт, что я занята.
Я не замечаю, как пролетает время, и осознаю, что ничего не ела с самого утра только когда желудок урчит.
Я окидываю взглядом комнату в последний раз. Теперь она всё меньше похожа на заброшенный дом и всё больше — на жизнь, которую я узнаю. Надеваю балетки, беру ключи и выхожу.
Я ожидала, что меня накроет по дороге в магазин, когда я перестану отвлекаться. Сердце разорвётся, злость накроет с головой. Но вместо этого я чувствую… пустоту.
Это не покой. Даже близко не он. Но это — тишина. И после того, как вчерашний день разнёс в щепки весь мой мир вместе со всеми уродливыми истинами, которые я не хотела видеть, эта тишина кажется почти милосердием.
Перемещаясь с тележкой вдоль полок с вредной для фигуры едой, я замечаю пакетик шотландского печенья — и сразу думаю о тёте Роуз. Она теперь единственная семья, что у меня осталась. Близняшка моей мамы, с той же солнечной улыбкой и глазами, которые видят тебя насквозь, но на этом сходство заканчивается. Мама была человеком с сердцем наизнанку, люди тянулись к её доброте. Тётя Роуз одна сплошная сталь, прячет чувства под слоями сухого юмора и упрямой гордости.
  
Впрочем, мне нравится думать, что я унаследовала ту же улыбку и тепло, несмотря на то, что никогда не знала, как выглядит мой отец. Мама о нём почти не говорила. Лишь однажды сказала, что он не заслуживает меня. Мне этого хватило. Её молчание рассказало больше, чем любая история.