К нам едет… Ревизор 2 (СИ)

Алексей Михайлович, явно недоумевая, всё же не спорил. Доверился мне и лишь молча надел мундир и поправил воротник.
— Пойдемте, Сергей Иванович.
Мы вышли из гостиницы. Улица только просыпалась, из редких дворов тянуло дымом печей, а по дороге медленно волоклась телега с сеном. Люди шли, не поднимая глаз.
— Жалоба должна быть очевидной, — сказал я, не глядя на ревизора. — Такой, которую уже не спрячешь.
  
Алексей Михайлович шёл рядом, придерживая перчатки в руке, и слушал внимательно.
— Очевидной? — переспросил он.
— Такой, которую невозможно игнорировать и объяснить одними лишь хитрыми формулировками, — ответил я.
— Поэтому мы идём к мосту? Я правильно понимаю?
— Правильно, Алексей Михайлович, — подтвердил я его догадку.
Мост был виден издалека, и как и всегда, сначала выглядел вполне прилично: свежие доски настила, светлые перила, аккуратные подпорки. Если смотреть издали, можно было бы поверить отчётам о недавнем ремонте.
Но чем ближе мы подходили, тем быстрее исчезала эта аккуратность. Я намеренно замедлил шаг и остановился у края настила. Доски под ногами сразу отозвались глухим скрипом, который нельзя было спутать ни с чем. Я почувствовал, как одна из них едва заметно подалась под весом, и остановился, чтобы посмотреть внимательнее.
Светлое дерево оказалось потемневшим у краёв, в трещинах уже собиралась влага, а между досками виднелась вода. Перила выглядели крепкими лишь на первый взгляд: в нескольких местах они заметно шатались, и когда ревизор опёрся на них ладонью, дерево едва слышно скрипнуло.
Алексей Михайлович ничего не сказал, но я заметил, как он убрал руку. Та самая пробоина, в которую мы не так давно угодили на повозке, была аккуратно спрятана, и снаружи могло показаться, что всё и вправду починено, цело.
В этот момент позади нас раздался скрип колёс, и мы обернулись. Крестьянская телега остановилась у въезда на мост, и возница не спешил двигаться дальше. Мужик, вздохнув, слез на землю, взял поводья покрепче и осторожно подвёл лошадь к настилу. Колёса медленно коснулись досок, и он задержал телегу, слушая, как мост отзывается на вес.
Ревизор хмуро смотрел на крестьянина и молчал.
Когда телега всё же тронулась вперёд, я сделал несколько шагов по мосту и остановился у середины, будто просто любуясь рекой. От водной глади тянуло влагой.
— Славный мост, — сказал я, оборачиваясь к вознице, словно случайный прохожий, которому просто захотелось завести разговор. — Вот господину ревизору показываю сие. Давно ли починили?
Крестьянин придержал лошадь и посмотрел на нас с осторожным интересом, ещё не подозревая, что этот разговор я завёл не от праздности, а для дела.
Люди, что ходили через мост туда-сюда, уже почти привычно петляя и обходя «кризисные места» в покрытии (пусть их не было видно, народ давно пересчитал их и запомнил) сначала держались поодаль, прислушивались к разговору. Но когда поняли, что сам господин ревизор пришел на мост посмотреть, осторожная тишина треснула. Громко, как на ледоходе.
Мужик на телеге, в сермяжном армяке, заявил, что мост почём зря чинят уже второй год подряд и конца этому ремонту не видно.
— Да что там чинят, — отозвалась женщина в платке, останавливаясь, — весной у меня брат на телеге ехал, так колесо прямо в щель и ушло. Лошадь перепугалась, едва людей не покалечило. Только бог и отвёл.
— А к ночи, батюшка, и вовсе никто сюда не суётся, — вмешался старик с длинной седой бородой, опираясь на кривую палку. — Темно, доски скрипят, вода подмывает. Страшно ехать, словно через пропасть какую, а не через мост.
Вокруг нас начало медленно сгущаться скопившееся недовольство, годами лежавшее под вязким слоем привычного бессилия. В голосах слышалась усталость. Люди давно перестали ждать, что их кто-нибудь услышит.
— Вы уж за нас запишите, — сказал кто-то из толпы, — раз уж господин ревизор здесь, пусть знает, как мы живём.
Да, вот ведь проблема — грамотных среди этих людей не оказалось. Потому мне самому пришлось составлять жалобу. Но потом, когда текст был записан, я прочитал его вслух и аккуратно вписал вниз столбиком имена и фамилии тех, кто был согласен в случае чего подтвердить свои слова.
Лист оказался заполнен десятками фамилий, в три столбца, когда я передал его Алексею Михайловичу. Ревизор взял бумагу обеими руками и стал перечитывать строки одну за другой вслух.
Едва он произносил фамилию, человек кивал. Дойдя до конца, он медленно сложил его и поднял на меня взгляд.
— Дальше куда? — спросил он.
— В больницу, — ответил я.
Алексей Михайлович снова кивнул, обойдясь без уточнений, и мы двинулись по улице, ежась от тянувшего с реки холодного ветра. Я заметил, что ревизор идёт быстрее, чем прежде, в его шаге появилась торопливость, словно он боялся упустить нить, которая, наконец, стала видимой.
Здание уездной больницы показалось из-за поворота. Каменные стены потемнели от сырости, штукатурка местами осыпалась, а узкие окна смотрели на улицу мутными стеклами, через которые едва пробивался тусклый лучик.
В приёмной больницы оказалось тесно. Несколько деревянных лавок вдоль стены были сплошь заняты пациентами, которые сидели плечом к плечу.
Я остановился у стены, не торопясь идти дальше, и ревизор, к моему удовлетворению, сделал то же самое. Мы молча наблюдали, как люди входят и выходят из соседней комнаты, как фельдшер, усталый и раздражённый, отвечает на вопросы, бегает с бумагами и пузырьками, стараясь не встречаться взглядом с ожидающими.
Первый разговор словно бы завязался сам собой. Женщина средних лет, бледная и утомлённая, наклонилась к фельдшеру и шепнула смущенно:
— Батюшка, ну скажите же, когда будут лекарства? Мне велено было прийти ещё неделю назад.
Фельдшер вздохнул и ответил уклончиво:
— Ждите следующий срок, матушка. Как привезут, так и выдадим.
— Да вы уж в третий раз так говорите, — прошептала она с отчаянием. — Сколько ж можно ждать…
— Извините, голубушка, но помочь ничем не богу, — ответил фельдшер.
Мужчина пошёл дальше по коридору, но я не дал ему далеко уйти.
— Простите, — вмешался я, — а часто приходится ждать поставки?
Фельдшер поднял на меня усталый взгляд, явно собираясь отмахнуться, но я держался спокойно и уважительно, не давая повода для раздражения.
— Бывает, — сказал он неохотно. — Дело казённое, поставки не всегда вовремя.
— Не всегда? — переспросил я. — Или постоянно?
Он замялся, и в этот момент к разговору подключился молодой человек, несший коробку с пузырьками.
— Да что уж там скрывать, — пробормотал он, — ждём мы их да ждём.
Фельдшер бросил на него быстрый взгляд, но было поздно — слово уже прозвучало.
— То есть лекарства приходят нерегулярно? — уточнил я.
— По бумагам-то оно всё на месте, — ответил помощник с горькой усмешкой. — Да только в шкафах от того не прибавляется.
Я почувствовал, как ревизор рядом со мной выпрямился.
— По бумагам приходят, как вы говорите, регулярно? — переспросил Алексей Михайлович.
— Нам так и говорят. Что всё распределено и отпущено… Только вот людям что сказать? Или нам бумаги к ним прикладывать?
Я прекрасно понимал, что медицинский персонал здесь уже устал врать — это ведь раз за разом объясняли пациентам, что лекарств нет. А меня и ревизора, по всей видимости, приняли за таких вот пациентов, разве только одетых приличнее.
Я понял, что настал момент изменить тон разговора.
— Позвольте представиться, — сказал я. — Мы помощники ревизии, и господин ревизор находится здесь.
Эти слова изменили атмосферу почти мгновенно. Фельдшер вздрогнул, мужичок с ящиком пузырьков перестал суетиться. Та женщина с платком на голове, что справлялась по лекарствам и слышала наш разговор, посмотрела на нас так, словно мы прямо сейчас либо спасём её, либо покараем.
  
— Мы, господа, не ищем виновных, — продолжил я. — Нам нужны факты.
Фельдшер помолчал, затем медленно кивнул.