Золотая тьма. Том 1 (СИ)

Но при этом строгий ворот был легкомысленно распахнут, отчего начищенные до золотого блеска латунные пуговицы висели на петельках и мелко тряслись на ухабах. Виднелась белая сорочка. А на шее болтался пёстрый шнурок-оберег, который полагалось носить на поясе.
Многие юные ведьмы тихо бунтуют таким манером против установленного порядка, и мода на бунт сочилась несмотря на строгие порядки, вбитые розгами, молитвами на горохе и гневными речами наставниц. Но стоило покинуть Ниртон, где стоял университет магии, как это бунт вскипал подобно пене на мясном бульоне. Дунешь, и нет его, а потом он снова возникает из ничего.
  
А волшебных крысоловок, к слову, нанимали разве что крупные цеха и гильдии, имеющие большие склады, пристани и корабли. Нанимали богатые крестьянские общины, где страдали сады, винодельни, сыроварни и поля с хлебом. Нанимали целые вольные города, а баронессы и графини звали на роскошные обеды, растекаясь в слезах о погрызенных запасах гарнизонов.
Крысы — бич для богатых и ад для бедных.
Голод, нищета и чёрная смерть.
И говорили, что путь к славе таких магов труден и выстлан крысиными трупами и грязью.
Грязью вперемешку с золотом.
Но это будет потом, когда будет сделано громкое имя, бегущее впереди его обладательницы, а сейчас же недорогая казённая повозка, на которой был нарисован герб колдовской гильдии, неспешно и даже вальяжно покачивалась на ухабах, обильно покрытая снаружи дорожной пылью.
Пара тяговых бычков неторопливо топтали копытами этот грешный мир, заставляя его медленно-премедленно двигаться за окном. А сидящая на козлах анцелла де трафико — походная служанка — время от времени бряцала ножнами кошкодёра о крышу и отрывисто прикрикивала на быков: «Хоу! Хоу!»
Но те всё едино еле-еле плелись.
— Жара. Душно, — проговорила сидящая напротив Шарлотты немного пухловатая женщина, которая обмахивала себя сделанным по столичной моде веером. То была матушка девушки.
В отличие от самой волшебницы, матушка была наряжена очень пышно и ярко. На ткани нашит герб второй купеческой гильдии: серебряный бык, стоящий на речной барже, а из глубокого декольте выпирало его содержимое, словно два загорелых в жаркой печи круглых хлеба.
— Душно, — согласилась Шарлотта и подалась вперёд, прищурившись и немного высунувшись из окна.
— Ничего, милостью Небесной Пары, путь почти окончен. Скоро отобедаем, — проговорила матушка.
— Нам бы до ужина успеть, матрэ. Многие до самого темна ждут аудиенции её могущества, — скривившись, проговорила Шарлотта и, стараясь унять волнение, снова потрогала свою недорогую волшебную палочку, которая висела в чехле на перевязи рядом с простой на вид, но добротной рапирой. Там же, где пистоль и серебряный стилет.
За окном плыли белые и пышные, как породистые овечки, облака, которые почти цепляли верхушку замка маркизы Керенборгской. Отсюда замок казался неподвижным, как незыблемая ось мироздания.
А местность была непохожа на ту, где жила и училась Шарлотта. Ниртон был совсем недалеко от Коруны — всего в одном дне пути. И если здесь в изобилии росли берёзы, а вдоль на каменистой земле тянулись к небу степные травы, то Ниртон утопал в густых лесах, где водилась и дубы, и ясени, и клёны. Было много высоких корабельных сосен. А почва была сырой и чёрной, на которой росло всё.
Здесь, однако, пшеница беднее, но зато виднелось много льняных полей и богатого на семена просо, а в пригороде Керенборга обильно росли громадные рыжие тыквы. Еще этот город славился сладким луком, который давал по три урожая в год.
Шарлотта вздохнула вспоминая университетские дубравы, над которыми небу тянулись алые шпили волшебных башен. Вспоминала аллеи цветов, и высокую золочёную стелу небосветного хронометра, по тени которого отмеряли время занятий в ясную погоду.
А за окном кареты была серая от пыли дорога, истоптанная многочисленными обозами и телегами. Быки, влекомые батрачками за кольца в носах попутно карете, везли дерево, дроблёный камень, мешки с зерном и живую дичь. Возов было так много, что казалось, это не провинциальный городишко на отшибе королевства, а пригород столицы. И слышались скрип колёс, мычание, голоса.
— Матрэ, — проговорила юная ведьма, поглядев на матушку. — Как думаешь, зачем им столько дроблёного камня?
— Не знаю, доченька, — отмахнулась женщина, а потом подняла подбородок и наставительно заговорила: — Приедем, да будет на то милость Небесной Пары и светлой Тауриссы, к её могуществу госпоже Николь-Астре, будь кротка и вежлива. И смотри, не посрами. Помни: репутация превыше всего. Мне твоё обучение стоило больших денег.
— Матрэ, ты меня отучила, только чтоб самой бесплатно пользоваться магичкой-крысоловкой, — пробурчала Шарлотта, спрятавшись назад, в карету.
— Неважно, Ли-Ли. Ты главное благочинно слушай, — продолжила матушка.
— Матрэ, хватит, я уже взрослая. Сама решу, что делать, — пробурчала девушка и отвернулась к окну.
— О пресветлые богини, — страдальчески задрала глаза к потолку кареты мать, — ей добра желаешь, а она рычит.
— Хватит! — ещё сильнее рявкнула девушка, обиженно надув пухлые розовые губы, выделяющиеся на худеньком, почти лишённом загара лице, и поправила большие круглые очки на лице. Очки были от плохого зрения, а больше для важности.
— Всё, делай как хочешь, — проронила мать и отвернулась к окошку. Она помолчала немного и снова заговорила: — Я всё бросила и поехала с тобой, и где благодарность?
— Чего ты бросила⁈ Ты же просто решила поехать за чужой счёт на халумарскую ярмарку! Ты никогда просто так ничего не делаешь. Всё время пытаешься что-нибудь выгадать подешевле.
Матрэ надула губы, вздёрнула подбородок и нарочито обиженно отвернулась, а потом вдруг шмыгнула носом и протянула:
— Одно другому не мешает. Светлые богини мне в свидетельницы. Я же от чистого сердца. Тем более, не даст соврать двуликая Такора, все бычки у меня под товаром. Взять один и запрячь в карету — это убытки. А я не хочу убытки.
Шарлотта не ответила, покачиваясь вместе с каретой, а от утомительно долгой поездки, которая тянулась целых пять дней, не спасали даже мягкие подушки под седалищем, и казалось, девушка поскрипывала костями таза в такт колёсам.
Девушка опустила взгляд под ноги, задумавшись. Это её первый самостоятельный заказ — раньше она лишь помогала наставнице, будучи на подхвате, и внутри свербело от лёгкой неуверенности размытого будущего. Шутка ли, заказ хоть и первый, но сразу же не абы кто, а мудрейшая Николь-Астра.
— Матрэ, ты раньше была в Керенборге? — спросила Шарлотта, чтоб хоть как-то за беседой отогнать плохие мысли. А пальцы её сжимали книгу заклинаний, обёрнутую в кожаный переплёт. Книг было много — под креслом сложена целая стопка, перевязанная простой бечёвкой, но эта — самая любимая.
— Ой, — взмахнула веером матушка, — обычный городишко на пять тысяч душ.
— А как же халумари?
— Чудные, но не злые, — опять отмахнулась женщина.
Дорога ещё некоторое время вихляла собачьим хвостом, а потом вдруг задребезжала и заскрипела попавшими под жестяные ободы колёс камнями. Шарлотта даже поморщилась. Но вскоре скрежет пропал, и карета пошла бесшумно и совершенно не качаясь, как лодка по спокойной воде.
И пахло странно, отдалённо похоже на земляное масло.
Вдруг снаружи раздалось громкое:
— Стоять! Куда прёшь!
— Т… т… ты на кого тявкаешь, к… каналья! — тут же хрипло заголосила в ответ служанка. Она хоть и заикалась, но слов никогда не таила. Как не таила и короткий клинок, всегда готовый пойти по живому мясу.
  
— Я стражница её светлости! Так что заткнись и стой!
Шарлотта быстро встрепенулась, невольно обрадовавшись возможности избежать нравоучений, и высунулась в окно.
А на чёрной гладкой дороге действительно стояла женщина в кирасе, шлеме-шапели и с алебардой, почему-то выкрашенной выше середины в чёрную и белую полоску, как зебра.
— Что случилось⁈ — быстро спросила девушка.