Золотая тьма. Том 1 (СИ)
Она была вся красная, запыхавшаяся, а за её спиной стоял халумарский зверомуж в зелёной одежде и такой же зелёной бригантной кирасе. По его лицу, из разбитой брови и разбитого носа текла кровь, добавляя свежих пятен к чуждой и непривычной одёжке.
— Ли-Ли! — закричала матушка с порога, а увидев барона и дочку, словно запнулась и забегала глазами, то на высокородного пришлого, то на девушку.
В этот миг Шарлотте захотелось провалиться от стыда в бездну. Она же взрослая! Зачем за ней бегать!
Ваша милость, — протараторила матушка, глядя исподлобья на господина, и сделала неуклюжий реверанс.
Было видно, что матрэ просто разрывали на куски противоречия и переживания. И лицо её вслед за противоречиями изображало то натужную улыбку с поклоном, то поджатые губы, когда глядела на дочь. Страх перед чужаком и перед его титулом был как крутой пригорок для гружённой через край повозки, на которой не получалось взобраться, но чрезмерное материнское волнение гнало её неумолимо вперёд, заставляла душу спотыкаться и скользить на глинистой дороге на этот самый взгорок. Плакать и идти вперёд.
Но в то же время это было нелепо и оскорбительно.
— Матрэ, — прошептала Шарлотта, покраснев так, словно применили заклинание воспламенения, и выкованное из железа лицо искрило окалиной и источало жар. Кровь запульсировала в венах.
— А я, господин барон, — вдруг всплеснула руками матушка, — как узнала, что Ли-Ли увезли сюда, так сразу кинулась же вдогонку. Я благодарна, ваша милость, и мы больше не причиним вам никаких неудобств.
— Откуда, позвольте полюбопытствовать, узнали? — сухо поинтересовался барон.
— У торговок, у стражниц, у батрачек. Народу много.
Матушка поджала губы и легко повела рукой, словно собираясь ухватить дочь за рукав, но передумала.
— Ли-Ли, поблагодари его милость. Мы уходим.
Барон глянул на побитого зверомужа, который был чуть ниже ростом матушки, и перевёл взор на саму Шарлотту. И словно весь мир сейчас сошёлся на юной волшебнице острым, как кончик стилета, внимании и ожидании.
Девушка там и стояла некоторое время, пылая щеками.
Внутренняя девочка хотела сейчас убежать и кричать издалека: «Что вам всем надо⁈ Я просто крыс ловлю! Просто грызунов, а не демонов! Отстаньте!»
А разум, вбитый на занятиях в магистрате, согнал от бессилия: «Ну что же дела-а-ать? Как поступить? Меня этому не учили!»
Метания надавили изнутри на виски, как пресс, коим давили масло из оливок. Или отжимали сыр.
— Поехали, — прошептала матушка, тут же виновато кланяясь барону.
А его взгляд пронзал насквозь, как сломанную игрушку, которую взяли, а теперь придётся выкинуть, несмотря на сожаления. И будет она валяться в чулане или на заднем дворе среди куч мусора. А ведь госпожа Николь-Астра специально вызвала, чтоб разобраться именно с баронскими крысами.
«Уйти! Сбежать! Потом решу!» — орала надрывным голосом вчерашняя школярка.
«Позор. Какой позор», — лепетал голос разума.
И тут, словно вспышка света, вошла спасительная мысль.
— Я останусь, — произнесла внезапно осипшим голосом Шарлотта, цепляясь за остатки самолюбия, как за выступ на краю скалы.
Девушка выпрямилась, выставив перед собой гордость, как ширму, несмотря на пунцовые щёки.
— Ли-Ли, не глупи, — шептала матушка, делая мелкие шажочки к дочери. — Крыс везде хватит.
— Матрэ, ты сама говорила, что репутация превыше всего, — процедила Шарлотта и посмотрела на барона, изобразила благодарственный поклон: — Ваша милость, я обязана доложить в магистрат о случившемся. Буду премного признательна, если вы поможете с бумагой, чернилами и почтовым соколом.
Меж тем барон молчал и наблюдал, лишь едва заметно кивнул и медленно моргнул, давая знать, что всё запрошенное найдётся.
— Ли-Ли, что ты делаешь? — совсем тихо просипела матушка, берясь за краешек ткани на рукаве. — Повозка ждёт. Из гильдии тебя всё равно не выгонят. Ну, пожурят немного, зато жива. А тут такое.
— Я остаюсь, — выдавила из себя Шарлотта, выдёргивая рукав из пальцев матушки.
Женщина замерла, ища ответа в глазах дочери, а потом поджала губы и сделала быстрый, но старательный реверанс в сторону барона.
— Ваша милость, она ещё дитя. Вразумите её.
Барон не стал отрывать взгляда от глаз матушки, поднял руку и указал на столик у кровати.
— Там лежит подаренное зеркало-смартфон. Оно больше, чем просто подарок. Мы его напоили силой. И если вы всё сделаете, как я скажу, сможете с помощью него сами доложить госпоже Николь-Астре. Я дарил ей такое же.
— Позвольте, я помогу, — тут же возник словно из ниоткуда рыжий баронет, поправив перо на берете. А барон лишь сверкнул на него глазами, словно едва сдерживался, чтоб не зарычать.
Шарлотта стиснула кулаки, давя внутренние голоса, как слишком перезрелые плоды. Потому что они не давали подсказок, и потому что внутренняя девочка слишком боится оплошать, а вышколенный и вбитый розгами по мягкому месту и по спине разум подсказывал только то, чему учили в магистрате. И разум ли он тогда?
— Да, ваша милость, я готова остаться, — просочился, словно капли крови из прокушенной губы, новый голос — голос Шарлотты да Амбер, перста магистрата.
А барон едва заметно улыбнулся и сделал глубокий кивок матушке:
— Добрая госпожа, я клятвенно обещаю, что готов оказать ей всяческое содействие. Можете не беспокоиться.
Матушка несколько раз переменилась в лице: от расстройства к смятению, от готовности возразить даже знатному господину, хотя это может завершиться даже каторгой или дуэлью с назначаемой поединщицей, до унылого смирения. Она хотела остаться с дочерью, но не могла пойти поперёк баронской воли и не могла бросить купеческие дела, ибо те без неё просто развалятся.
— Матрэ, я напишу, — проговорила Шарлотта.
И матушка снова поджала губы, притянула к себе дочь и, не стесняясь его милости, крепко обняла.
— Да, ты права, репутация превыше всего.
— Ну что ж, прошу за стол позавтракать! Не на пустой же желудок уезжать, — развёл руками барон, впервые за утро улыбнувшись.
* * *— Госпожа!
Этот громкий возглас, смешанный с цоканьем серебряных каблуков секретаря по мраморному полу, оторвал Николь-Астру от созерцания.
Она стояла на балконе своего кабинета и глядела на серую строительную пыль, поднимающуюся над Лысым холмом, где стояла халумарская твердыня.
— Что такое?
Шон ненадолго замер, словно подглядывая в подсказку, а потом немного неуверенно произнёс по слогам:
— Вам теле…фоно…грамма!
— Это что такое? — вскинув брови и повернувшись к секретарю, переспросила волшебница.
А тот держал на руке серебряный поднос, и там лежал небольшой листок, исписанный чернилами.
— Госпожа, вы меня отправляли на обучение к пришлым о том, как пользоваться волшебными зеркалами. И сегодня было… — Шон запнулся, вспоминая слова из учёбы, опять, поди, забыл, как что называется, негодник, — входящее голосовое сообщение.
— Куда входящее? — посмотрев на дверь, уточнила волшебница.
— В зеркало, — снова неуверенно ответил секретарь.
— Продолжай, — протянула Николь-Астра, хотя не поняла ровным счётом ничего. Но это не её забота, зря, что ли, она Шону жалование платит. Пусть отрабатывает.
— Доклад крысоловки Шарлотты да Амбер! Я записал с её слов! — громко выкрикнул секретарь и выученно поклонился, подставляя поднос с бумагой.
Глава 13
О мыслях изнутри
— Крысо-ловка. У. Баро-на приш-лых, — тихо и по слогам проговорила Хлоя. И проговорила не своими устами, а пастью одной из крыс.
Сил у женщины не было, и она лишь валялась на куче соломы, словно больная старуха. Впрочем, её лицо действительно осунулось и покрылось морщинами и нездоровой бледностью, которую не получалось скрыть даже в жёлтом свете жаровни. Крысы, коим достались частички души волшебницы, вытягивали её почти всю, как жадные до воды стада. Им, сколько ни лей, а всё мало. И колодец сил, заточённый в живую плоть вместо каменных или деревянных стен, не успевал пополняться и тоже был пуст. Лишь на самом дне оставалась сырость.