Золотая тьма. Том 1 (СИ)

— Ваша умелость! — раздался сквозь дверь приглушённый голос служанки. — Завтрак!
Шарлотта повела рукой, на пальцах коротко вспыхнули блёклые белёсые огоньки, и дверь открылась. Мансарду сразу заполнил запах жареных перепелиных яиц, бекона, свежего хлеба и кипячёной молочной сыворотки, оставшейся от сыроварения. В гильдии рекомендовали по утрам непременно пить сыворотку.
Служанка вошла, поставила поднос с тарелками и кубком на стол, сделала короткий присед с поклоном головы, взяла с края стола две положенные туда постоялицей, как говорится, на угощение медные монетки и оставила юную волшебницу одну.
  
— Так! Сперва почистить амбар, потом на Лысый холм, к халумари! — подскочив к столу и брякнув стульями, проговорила девушка и повязала белый обеденный платок на шею прямо на голое тело. Успеется ещё вспотеть на дюжину раз в толстом платье. Оно, конечно, не гамбезон, но куда толще обычной одёжки. А без неё никак — крысы порой попадаются злющие. Да и жители бывают не самые добрые.
Шарлотта поела очень быстро и так же быстро оделась, распахнув ворот жаркого платья настолько, насколько позволял этикет. Была бы её воля, пошла бы в ночной рубахе. Поверх платья прицепила наплечники и перекинула через плечо перевязь со шпагой. Возвращаться в таверну не думала, и если крысы у халумари действительно одержимые нечистью, то серебро на кончике острия пригодится.
После сборов она подхватила сумку и несколько книг.
Девушка хлопнула дверью, заперев помещение изнутри магией — просто заставила задвижку защёлкнуться, и теперь либо косяк ломать, либо искать иного человека, сведущего в чарах.
Быстро сбежала по лесенке, но у самой нижней ступени заставила себя остановиться и сделала несколько глубоких вдохов-выдохов, и как только сердце перестало трепетать, подобно синице, бьющейся об алые витражи рёбер, в которые заключена душа, только тогда позволила себе чинно пройти мимо трапезничающих стражниц и нескольких ранних мещанок — к столику, где сидела купчиха, которая совершила глубокий почтительный кивок. Там же был и рыжий баронет Максимилиан да Вульпа.
— А, ваша умелость! — тут же оживился юноша, отставив тарелку с похлёбкой в сторону. — Сейчас буду вас просвещать халумарским хитростям.
— Вы обучите меня тинифону? — тут же спросила Шарлотта.
Максимилиан улыбнулся, покачал головой.
— Не спешите, ваша умелость. Всему своё время. — Он улыбнулся, достал из кошелька на поясе странный блестящий и шуршащий свёрток и дёрнул за краешек. Когда свёрток распахнулся, юноша извлёк из него белоснежный лоскут. Лоскут на удивление оказался сырым и к тому же источал тончайший аромат.
Баронет тщательно вытер лоскутом руки, а затем предоставил девушке левую, как то полагалось по этикету в отношении малознакомых, но примерно равных по положению мужчины и женщины из благородного общества. На пальцах были фамильный серебряный перстень и несколько тоненьких золотых колечек. Лоскут же полетел в очаг, словно был нужен на один раз, как лист подорожника.
— Халумари очень трепетно относятся к чистоте. У них не принято протягивать грязную руку. Так что, если халумари не торопится подать её для поцелуя, он просто уважает вас.
Девушка нахмурила брови, впитывая новые знания, а потом припала к чищеной, слегка мокрой и приятно пахнущей руке баронета с поцелуем.
Купчиха же встала и кинула взгляд на юнца-менестреля в углу, который заставил музыкальную шкатулку играть нехитрую мелодию, а сам же пытался повторить за ней, осторожно пощипывая струны лютни.
Взгляд Шарлоты пробежался по трактиру и сам собой зацепился за парочку мужчин в тёмных накидках из числа благочестивых молчальщиков. Сейчас их капюшоны были откинуты. На столах лежали маски моретты из чёрного бархата. Такие маски закрывали всё лицо, не имели завязок и держались тем, что внутри был небольшой деревянный штырёк. Его вкладывали в рот, то есть держали маску зубами, потому облачённые в маску не могли говорить. Это придавало загадочности или же намекало, что человек не намерен тратить время на беседы, ибо все беседы есть тлен. Настроение зависело от отверстий для глаз — одни были выполнены в виде кокетливого взгляда, другие хмурые и безучастные ко всему.
Шарлота поморщилась, как говорится, и сюда пришли столичные веяния.
— Далеко находится склад? — оторвавшись от ухоженной руки баронета, уточнила Шарлотта.
— Триста шагов, — немногословно пояснила купчиха. И даже удивительно, как она стала торговкой с таким косноязычием. Торговцам дар речи, что ведьме — волшебная палочка. Без него никак.
— Идёмте, ваша умелость, — показал на дверь Максимилиан, прихватив со стола серебряный кубок с ручкой и крышкой.
Шарлотта глянула на потолок, подумав, что матушка ещё спит. Она иногда отсыпается до полудня, когда забот нет. А в чужом городе дел и в самом деле нет — дремли да дремли в удовольствие.
Вскоре стол, очаг и полумрак таверны с редкими посетителями остался за спиной. И троица двинулась по узким улочкам Керенборга. Под обувью зацокала грубо отёсанная брусчатка.
За пятым-шестым проулком путь упёрся в городскую стену, и вот здесь, вдоль стены, располагались добротные амбары, не уступающие своей монументальностью иным крепостям. Там прохаживалась взад-вперёд крепкая «мокла-карагосса», то есть тётка-крепость с тяжёлой полированной дубинкой. А на поясе висели ножны с тесаком. Думается, сторожиха.
— Вот, — проговорила купчиха, встав у двери и подняв руками свисающую с пояса связку больших ключей. — У меня много кто арендует уголки, тем и живу. Ещё подторговываю древесным углем. Вожу издали. Крысы уголь не жрут, а товары жрут.
Немногословная, с каменным лицом, женщина больше походила на тролля, чем на живого человека.
Шарлотта усмехнулась такому сравнению и чуть не проронила вслух: «купчиха-тролльчиха».
— Да, жрут, серые выползки про́клятой бездны, — удручённо проговаривал Максимилиан, и волшебница заметила через вырез куртки, что за пазухой у баронета притаился небольшой пистоль.
Тем временем чуть заметно скрипнул тяжёлый замок, и распахнулась не менее тяжёлая дверь, приглашая в полумрак.
— Вот, — опять немногословно проронила купчиха.
Она отошла в сторону, давая попасть внутрь.
Шарлотта вздохнула и зашла.
В амбаре было теснее, чем кажется. Всё уставлено мешками, а на многочисленных полках, сбитых из толстых досок, лежали свёртки.
Пахло пылью, краской для тканей и крысиным помётом.
То есть крысы действительно водились, и немало.
— Позволите понаблюдать, ваша умелость? — проговорил прислонившийся к косяку плечом баронет.
— Позвольте, я сама, — проговорила девушка, закрыла дверь и снова оглянулась.
Места маловато.
Шарлотта сложила губы трубочкой и подхватила ближайший тюк.
Конечно, можно позвать слуг, но наставница учила, что в магии нет мелочей, и подготовку, если возможно, лучше делать самой.
— Тяжёлая, — протянула девушка, откинув тюк подальше.
Затем отряхнула руки и достала из сумки небольшую циновку, на которую встала на колени на полу.
— О Небесная Пара, дай сил и старания. О Никта, богиня тьмы и чар, помоги вспомнить, — прошептала девушка и стала рисовать мелом на полу обычную пентаграмму. Большинство сложных чар всегда начиналось с фигур.
Мел был хороший и оставлял на грубом амбарном полужирные белые линии. И это хорошо, что склад выложили камнем, была бы земля, пришлось бы толочь в ступке и сыпать линии щепотью. Или рисовать гвоздём. Что несколько хуже.
В углах пентаграммы нанесла символы сил и значения. На символы положила черепа и когти хищных зверей и гадов.
  
Завершив конструкцию, Шарлотта встала и отряхнула пальцы от мела, а затем достала из чехла палочку, вытянув перед собой. Кончик палочки замер над серединой схемы.
— Инвиако фобе эт терибос. Этсерве ми. Призываю тени страха и ужаса. Призываю во служение.
По руке проскочил белый всполох, замерев на кончике палочки, а потом упал, словно капля, на пентаграмму. От капли родились волны, засиял белым светом мел линий и символов. От черепов отделились тени, которые и выросли в смутные подобия ласки, большой гадюки и терьера-крысодава. Силуэты колыхнулись и исчезли.