Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира
Серебро легко вливалось в китайскую экономику, потому что оно было необходимо в дополнение к мелким бронзовым монетам, которые использовались для мелких транзакций. Оно стало стандартной формой товарных денег; но и формой, в которой режим Мин собирал налоги. Количество серебра, поступающего в Китай, было так велико, что китайцы верили в его бесконечность. Они предполагали, что иностранцы, контролируя эти поставки, находятся в более завидном положении и могут покупать все, что захотят, без какого-либо ущерба для себя. Новообращенные китайские христиане предлагали именно эту стратегию францисканским миссионерам. «Поскольку люди по природе своей любят наживу, если вы раздадите серебро всем, не останется никого, кто не последует за вашим учением». Педро де ла Пиньюэла, францисканский миссионер, вставляя этот разговор в воображаемый диалог, первым дает ожидаемый ответ. «Тогда это не следование учению; это следование серебру». Но затем он обращается к практической проблеме: у его ордена нет бесконечного запаса серебра для раздачи. «Если люди приходят к нам ради серебра, значит, как только серебро закончится, они уйдут. Поскольку существует предел серебру с Запада, а алчность людская неисчерпаема, тогда, как только вы прекратите раздавать им серебро, не иссякнет ли вместе с потоками серебра их стремление найти путь к Богу?» И потоки действительно иссякали или, по крайней мере, шли на спад, как мы увидим.
Пока поставки продолжались, серебро украшало китайский мир. Оно поощряло показные траты и социальную конкуренцию. Те, кто мог позволить себе новую культуру богатства, с радостью восприняли ее приход и с удовольствием тратили огромное количество серебра на дорогие товары, антиквариат и особняки. Однако эта волна расходов на роскошь вызвала мощную ответную реакцию уже в самом начале XVII века. Консервативной элите серебро дало повод для разочарований и мрачных предупреждений об упадке эпохи. Чиновник Чжан Тао был одним из противников экономики серебра. В 1607 году Чжан был назначен на должность во внутренний уезд к югу от реки Янцзы, где, как оказалось, жили некоторые из богатейших купцов того времени. Тягаться с такими было непросто. В 1609 соду Чжан опубликовал громкую речь о легких деньгах, показной роскоши и моральной нищете. Этические устои, которые когда-то скрепляли общество, рушились, и взаимные обязанности, которые когда-то поддерживали деревенскую жизнь, больше не соблюдались. Он винил во всем жажду серебра, единственную всепоглощающую страсть, которая теперь пожирала сердца людей. Серебро не было безобидным средством для хранения богатства. По своей природе будучи чем-то, что не имеет определенного назначения или реальной ценности и бесконечно обменивается на любые другие товары, серебро давало богатым свободу действий для накопления личных состояний, лишая бедноту средств к существованию. Печальным результатом стало то, что «один из ста богатеет, в то время как девять из десяти нищают». Как мрачно резюмировал Чжан, «Владыка серебра правит небесами, и Бог денег правит землей».
Обвинять серебро, может, и было легко, но на рубеже XVII века любое предложение ограничить его использование казалось бессмысленным. Серебро настолько прочно вошло в повседневную жизнь, что никто об этом не задумывался, за исключением случаев, когда его не хватало, чтобы приобрести что-либо первой необходимости. Если же наступал такой критический момент — а это случалось довольно часто в поздние годы правления династии Мин, когда холода и эпидемии угрожали ее выживанию, — недовольные тоже были готовы заклеймить серебро как главного злодея, разрушившего экономику. Возмущение Чжан Тао властью Владыки серебра, возможно, связано с его первым опытом работы в качестве уездного магистрата. Прибыв, чтобы занять свой пост в 1607 году, он обнаружил, что цены на рис растут, потому что весенние дожди погубили местный урожай. В обычные времена цена риса за китайский «пек» (доу, единица объема, равная 10,75 литра) оставалась ниже половины «булавы» (один цямь соответствовал единице серебра весом 3,75 грамма). Но ближе к концу весны Чжан заметил, что цена почти утроилась и поднялась до 1,3 цяня (4,6 грамма). Тут он вмешался и распродал запасы риса из уездного зернохранилища по ценам ниже рыночных. Эта интервенция привела к падению цен на рынке и смягчила кризис на время, достаточное для возобновления продажи риса по ценам, близким к обычным. Чжан рассматривал местную зависимость от серебра как источник проблемы. По его мнению, если бы в китайской экономике не было серебра, цены на рис не поднялись бы так высоко.
Привело ли увеличение запасов серебра, циркулирующего в Китае, к росту цен? Экономическая логика утверждает, что увеличение денежной массы должно было вызвать инфляционный эффект, но его трудно обнаружить на основании имеющихся данных. Однако нетрудно заметить дикий рост цен во время нарастающего продовольственного кризиса в начале 1640-х годов. До XVII века кризис мог удвоить или даже утроить цены на рис на местах, но не более того. За исключением 1540-х и 1580-х годов, когда цена превысила неофициальный ценовой потолок в 6 граммов серебра за декалитр. В 1620-х годах этот потолок пришел в движение. В 1639 году пек риса стоил 6,6 грамма серебра. «Однако, — продолжает тот же мемуарист, — это ничто по сравнению с тем, что произошло весной 1642 года». В результате инфляции стоимость пека белого риса взлетела до 17,5 грамма. Цены на рис в Шанхае стабилизировались на несколько лет в диапазоне от 7 до 10 граммов серебра за декалитр, затем, в 1647 году подскочили до 14 граммов. Конечно, такие цены могли потянуть только те, у кого водилось серебро. У неимущих единственной валютой для покупки риса оставались дети. В 1642 году на рынке к юго-западу от Шанхая «живая» цена за пек риса — а его едва хватало, чтобы прокормить одного человека в течение недели, — равнялась двум детям. Китай не переживал другого такого серьезного финансового кризиса вплоть до XX века.
Но опустошила Китай в 1640-х годах не столько его денежная система, сколько наступление холодов, принесших смертоносные эпидемии и нехватку зерна вкупе с огромными военными расходами на сдерживание маньчжуров на севере. Тем не менее многие понимали, что деньги в этом тоже поучаствовали. Великие умы в годы, последовавшие за падением династии Мин в 1644 году, обвиняли серебро (этот «коварный металл», как его называли) во вредоносном экономическом влиянии. Накопление серебра подрывало стабильность для бедных и поощряло расточительную экстравагантность среди богатых. Что же до его влияния на государственное фискальное управление, то, по словам финансиста того периода, «полагаться на серебро как средство обогащения государства — все равно что пить вино, чтобы утолить голод». Серебру досталась роль, совершенно ему несвойственная.
Историки экономики недавно предположили, что, возможно, вмешался еще один фактор. Резкий рост цен в конце 1630-х и начале 1640-х годов был вызван не долгосрочным увеличением поставок серебра, а как раз их кратковременным сокращением. Горячей точкой стала Манила.
Торговля между испанцами и китайцами в Маниле всегда балансировала на тонкой грани. Небольшие кризисы поставок или ликвидности могли вызвать масштабный кризис доверия и привести к остановке всей цепочки операций. Именно это случилось в 1638 году. «Нуэстра Сеньора де ла Консепсьон», самый большой галеон, когда-либо построенный испанцами, тем летом покидал Манилу, отправляясь на восток. Муссоны задержали его отплытие, и, когда «Консепсьон» наконец вышла в море, капитан по какой-то неведомой причине решил пройти маршрутом чуть выше экватора, вместо того чтобы следовать стандартным северным путем до Японии, а оттуда — на восток к побережью Калифорнии. Судно перевозило заявленный груз стоимостью 4 миллиона песо. Правда, в трюме находился и внушительный незадекларированный груз. Хотя испанский губернатор Филиппин активно боролся с контрабандой на галеонах, чтобы экспортные грузы не уходили от налогов, в этом рейсе он был непосредственно заинтересован, и груз был выпущен незадекларированным.