Прекрасная эпоха (СИ)

А дальше все пошло наперекосяк.
Первым делом консилиум, добравшийся до Нойшванштайна, чуть не избили местные жители. Причем пожарники, вместо того чтобы защищать официальных лиц, облили их из брандспойтов. Фон Гуддена со товарищи спасло появление некоего русскоподданного Алексеева, с лицом типичного московского купчика, которых в Европе пруд пруди. Очень приятный, таких в Париже называли «бояр рюс», желая выманить у них лишнюю деньгу.
  
— Господа желают попасть в замок? — доброжелательно осведомился господин, представившись начальником охраны короля.
— Ja, ja, — радостно откинулся фон Гудден, еще не зная, что ночью его утопят в озере после экспресс-допроса.
Комиссию заперли в Хоэншвангау, откуда главный мюнхенский психиатр выбрался, подкупив слугу. Ушел герр Гудден недалеко — утром его вытащили из озера. Остальные подельники безвременно покинувшего этот мир новатора психиатрической науки ночь пережили. И дождались-таки диагноза, только не «лунному королю», а главному заводиле. Из морга — умер от утопления, следов насильственной смерти не обнаружено.
— Можно нас на каторгу? — скромно попросили члены комиссии, получившие столь бесспорные доказательства душевного здоровья короля.
На этом цирк-шапито закрылся, но все могло закончится куда печальнее, не будь Алексеева.
Ну ничего святого у этой Европы не осталось! До королей уже добрались! Скоро принцессы начнут в штанах щеголять!
— Начнут! — предрек Дядя Вася.
Я выпал в осадок, как реагент господина Менделеева, подвергнутый очередному химическому смешению.
— В германской империи что хочу, то и ворочу! — отбрехался Бисмарк, припертый к стене, напуганный моим бешенством.
Он выразился иначе, но все всё поняли.
— Жди в гости, Отто, — огрызнулся я, покидая Зал послов. — Ты не одного Людвига грязью замазал!
— Князь! Ваше поведение переходит всякие границы, — донесся мне в спину слабый голос императора.
— Ага! Щаз! Фугасную бомбу вам под жо… — Дядя Вася был в своем репертуаре.
* * * 
Сараево, 31 июля 1886 года 
Рев толпы заглушил колокольный звон. Ничего, собственно, нового не произошло, не так давно точно также встречали короля Александра, а теперь нового монарха — князь Петр Карагеоргевич, «черный землепашец», вступал на трон Великой Сербии, Великой Боснии, Великой… не-пойми-хрен-чего. Короче, Великой! Кризис политической идентификации — его еще предстояло преодолеть.
Горностаевая мантия, уже траченная молью, лизун-австриец сбоку…. Конные ряды от генерала Домонтовича. Порядок непривычный, если смотреть глазами белградца, а сараевцам не привыкать. Но начнешь болтать об «Омладине», мигом станешь покойником. Или каторжником. Этот момент сербы из Сербии быстро уяснили, боснийцы не церемонились:
— Не знаем, как у вас, а у нас все просто, друже. Помешаешь пятничной молитве, отравишься шоссе до Плоче строить, — объяснял заезжему гостю столичный житель, выкладывая туза. — Моя партия!
«Сербство везде» — за это и взгреть могут так, что мало не покажется. Эти парни-четники, герои австрийской войны, вели себя жестко, бескомпромиссно. Зайдешь в кафану, глупость скажешь — о, нам чернорабочие нужны, Ак-паша деньги дал на строительство Всебалканской военной Академии имени георгиевского кавалера Станы Бачович. О Милане Обреновиче вспомнил? Так иди работать да мусор строительной выноси. Нам рабочие руки пригодятся!
С этой Академией — чудеса твои, Господи!
— Вы слыхали, — осторожно оглянувшись, спросил сараевец у партнера по картам в кафане, — что в Академию записались слушателями офицеры из Константинополя?
Вопрошаемый скосил глаза на увешанных оружием харамбаши, рассевшихся по-соседству, и верноподданически зачастил:
— Был у вас город ста минаретов, а стал столицей ста дворцов! Белград трубой пониже, без вопросов.
Любибратич и Ковачевич, выпивавшие неподалеку, улыбнулись:
— Кто знал, что все так повернется?
Пока ждали Зимоньича, потягивали ракию.
Поп явился:
— Пошли!
— Рюмку примешь? — Ковачевич помассировал негнущуюся после битвы со штрафуни руку.
Зимоньич укоризненно на него посмотрел. Поправил боевой пояс.
— Подарок князю — не забыл?
Харамбаши молча встали из-за стола и пошли за попом.
Древняя сторожевая башня османов приняла в свои объятья старых воинов, как мать родная — они даже не вздрогнули, спускаясь в темницу. В темноте, изгнанной светом фонаря в узорчатой оправе, обнаружился князь Милан. Грязный, оборванный, еле живой, но цепляющийся за жизнь изо всех сил.
Он сразу понял, что его ждет.
— Причастие!
— Будет тебе причастие, — отозвался Зимоньич, вынимая револьвер из кобуры. — Предателю сербского народа.
Он первым взвел курок.
 
Вавельский замок в Кракове 
  
Глава 16 
 
И барский гнев, и барская любовь 
От переезда в Петербург отвертеться не вышло, царь был категоричен: обещал за сыном смотреть, так смотри. И воспитывай будущего самодержца. Нового Петра Великого не обязательно, но Второй и Третий точно не подходят. Чтоб не случилось с ним лейб-кампанцев и братьев Орловых, чтобы чуял под собой гранитную опору. Пришлось исполнять.
Может, оно и к лучшему. Настала пора подтягивать уровень остальным корпусам, а не только 4-му. Передал Виленский военный округ в надежные руки генерала Троцкого и занялся техническим перевооружением всей армии. Кабы утроба есть не просила, голова бы в золоте ходила — комиссий столько насоздавали, что пришлось вертеться как белке в колесе. И заводы требовали присмотра, без этого никак.
«Механический и гильзовый завод т-ва Скобелева и братьев Барановских» гудел как улей: необходимость срочного производства благодаря моему присутствию рядом братья понимали лучше многих. Оттого и работали в три смены, выделывали черные взрыватели, белые снаряды да желтые гильзы.
Не успел я въехать в двойные ворота, как навстречу вышел Владимир Степанович — наверняка предупредили, пока сторожа, знавшие меня в лицо все равно проверяли пропуск.
— Вот вас-то мне и нужно!
— Рад видеть, Михаил Дмитриевич!
— Как там ваши заказы у Круппа?
Барановский скривился:
— Последние стволы никак получить не можем. Тянут и отнекиваются, отговорки изобретают.
— Полагаю, напрямую мы их и не получим, немцы наши заказы придерживают.
— Тоже так думаю. Впрочем, не все так страшно, Обуховский завод уже трехдюймовые стволы делает, обойдемся и без Круппа.
— Жалко упускать. Вы их оплатили?
— Ни в коем случае, Михаил Дмитриевич! Только после отгрузки!
— А, ну тогда все проще. Может, попробуем выкупить через Боснию или Болгарию? Или закажем у Армстронга?
Мы шли по заводу заглядывая в цеха — в пышущую жаром литейку, в токарный с десятками неумолчно жужжащих ремней от потолочного привода, в тихий сборочный, где трудилось немало женщин.
— Не думаю, что надо привлекать англичан, они и так пытаются нос на завод сунуть, а тут мы своими руками им чертежи отдадим. Справимся и без них.
— Ну смотрите, Владимир Степанович, не подведите!
На складе рядами маслянисто блестели ящики с латунными снарядами, а в соседнем помещении испытывали новый затвор, вернее, самовзводный ударник в нем — заряжали и разряжали холостые болванки. Я невольно залюбовался трехдюймовкой Барановского — ну чудо же, а не пушка! (Дядя Вася скептически вздохнул, хотя сам немало насоветовал для ее улучшения — взять те же раздвижные станины или съемный щит). Легкая, поворотливая, с откатниками, с бешеной по нынешним временам скорострельностью!
  
Занимались испытаниями совсем молодые ребята — лет четырнадцать-пятнадцать, страшно важничая при этом.