Прекрасная эпоха (СИ)
Как мне теперь смотреть в глаза государю⁈
— Да он счастлив, что наследником стал его ребенок от Екатерины! Сам же повторял его слова про Георгия, а Петр ничем не хуже брата! Хоть наполовину, да русский!
Исцели меня, Боже, убогого! Укрепи, со слезами прошу я малого: поддержи меня, Боже, усталого! Исцели от душевной гнилости по твоей, Христе, милости!
Молитва не помогала, я впал в черную меланхолию. На награждении после Рождества, празднования Нового, 1885 года и Крещения не мог глаз поднять ни на государя, ни на любого из Романовых. А приходилось: меня пожаловали новым титулом светлейшего князя Закаспийского и Георгием первой степени. Знало бы его величество какую тварь он удостоил столь высоких отличий!
Этим пожалованием меня окончательно утвердили на аристократическом Олимпе, превратив в часть придворных сфер. Титул князя уже считался чрезвычайной наградой, предикат «сиятельный» выдавался как знак особой милости, а уж «светлейший» — это вовсе за пределами человеческих мечтаний. Последним его получил Горчаков, чем невероятно гордился. Можно заказывать себе новый герб с «атрибутами пожалования», заменив на шлеме графскую корону*, а можно и пренебречь привилегией. Так, например, поступил Кутузов.
* * ** Графская корона — геральдический элемент, обруч с семью остриями, корона светлейших князей — венец с тремя дужками, красной шапкой, державой и крестом
Оказалось, что пожалование выдано авансом. Передав мне Указ о даровании княжеского достоинства и титула светлейшего князя, заметно сдавший император наклонился и тихо прошептал:
— В тебе одном, Миша, вижу десницу, способную защитить моего наследника. Судьбу династии вручаю в твои руки. Стань Петру верным защитником, огради его от недругов.
Я поднял на государя воспаленные глаза.
— Клянусь не пожалеть живота своего!
— Возвращайся служить в Петербург, бери под свою руку гвардию.
Удавка! Что мне тут делать в столичном сонмище интриганов? И гвардия — это же рассадник аристократического снобизма, болото, в котором утонут любые идеи по созданию самой передовой в мире армии. Пусть между мной и Дядей Васей пробежала жирнючая черная кошка, но это не повод отказываться от наших планов.
— Прикипел я к своему корпусу, лучше в Минск вернусь…
Александр вспылил:
— Отказываешься⁈
Императрица дотронулась веером до его руки:
— Саша! Разве ты не видишь, что наш «белый рыцарь» на пределе? Ему не в Петербург нужно, а в отпуск. На воды!
Я вымученно и благодарно улыбнулся Екатерине Михайловне.
Император всмотрелся.
— Ты права, ему и вправду не помешало бы навестить Баден. Князь, слушай приказ: отдыхать! Не менее полугода! Вернешься к летним маневрам, тогда поговорим.
«Что ж, на воды так на воды — приказы принято выполнять без обсуждений», — так думал я, слоняясь по залам Зимнего дворца, вынужденно оставшись на традиционный бал после награждения.
В воздухе витал особый, присущий дворцу аромат — лакеи уже успели разлить придворные духи на раскаленные чугунные совки. Кавалергарды в красных колетах и лакированных ботинках с бальными, без колесиков, шпорами кружили дам с шифрами «ЕМ», любезно кланялись нарядные скороходы в шляпах с плюмажами из страусовых перьев, а из ниш, где шла карточная игра, почтенные старцы бросали на меня косые взгляды из-под нависших век и кустистых бровей. Как Чацкий, чувствовал себя чужим, нелюбимым, почти отверженным — во многих петербургских домах я персона нон-грата, мне не простили года моего диктаторства, лишения многих сиятельных бездельников доходных синекур. Неплохо я проредил столичное болото, но оно, как птица Феникс, имело обыкновение возрождаться. Да, в составе придворной камарильи произошли перестановки, кружок Екатерины Михайловны набирал силу, но я слышал, что в нем уже начали приторговывать концессиями. Ничего не меняется…
— Зачем себе врешь? Сколько уже сделано! Хвосты-то многие поприжали после сенаторских ревизий! Николая Николаевича в отставку со скандалом спровадили! Других казнокрадов посадили! Железные дороги начали в казну выкупать! Даже с ограничениями для иностранных инвестиций тебе не посмели отказать! А корпус? А новые виды оружия?
Подите к черту, нам не о чем разговаривать!
* * *Баден — местечко для снобов, всё отличие от Петербурга, что здесь вместо княгинь, баронесс и барышень меня донимали дюшессы, виконтессы и леди. Некоторые его любили за возможность в непринужденной обстановке приобщиться к старой европейской аристократии или пообщаться с важными людьми, отбросив титулованную надменность, другие искали пару для дочери или сына, а раньше, до закрытия Курзала «сукна зеленого наседки, в надежде золотых яиц», пытали удачу за столом рулетки в Конверсационсгаузе. Целебные воды — так, повод, хотя ими не пренебрегали.
Большой Баден, когда население города увеличивалось в пять раз, открывался 1-го мая — торчать в Ницце в купальный сезон среди аристократов считалось пошлостью, — и я приехал на месяц раньше, чтобы избежать ярмарки тщеславия, подлечить разболевшуюся печень и участившиеся геморроидальные колики. Одно меня беспокоило, вынуждая ограничивать прогулки на лугу Цихтенхайленале, где не только мужчины в парусиновых рубахах и суконных колпаках играли в лаун-теннис и крокет, но и были лучшие променады, — шанс столкнуться с бывшей женой и ребенком. Гагарины жили в Бадене, но я надеялся, что до начала сезона они останутся в Париже. И все равно стерегся — или выдумывал повод, чтобы поработать в тиши кабинета над практическим руководством действий пластунских батальонов?
— Непременно посетите публичные купания, — настаивал доктор, взявшийся привести меня в порядок и измучивший лечебной гимнастикой.
Ну, сходил. Чуть не помер от смеха. В большом зале под высокими сводами в просторном бассейне плескалось множество народу, разбившись на кружки по интересам, будто попали в великосветский салон. Кто в кокетливом головном уборе, кто в ночном колпаке — мужчины, погрузившись в воду по подбородок, городили ужасную чушь о политике, дамы, расположившись за плавучими столиками и не забывая заниматься рукоделием, — о моде, последних светских новостях и отсутствующих товарках. Я читал Мольтке, стараясь отключиться от звучавшего вокруг.
После купаний отправился на аллею, чтобы за столиком под деревом насладиться тишиной. Ага, размечтался!
— Разрешите составить вам компанию, ваша светлость?
Обратившийся ко мне господин говорил по-русски с заметным одесским акцентом, выглядел импозантно, но почему-то при взгляде на него возникала дрожь и ощущение, что, пожав ему руку, стоит непременно воспользоваться одеколоном. Я раздраженно тряхнул еще влажными щекобардами.
— Простите, я не представился — Морис Эфрусси! — он приподнял цилиндр и улыбнулся в усы.
Ого, это же зять Ротшильда и частый гость в Баку! Мы разминулись, когда я прибыл в будущий Париж Кавказа. Мне стало интересно, я милостиво кивнул на стул и блеснул эрудицией:
— Что позабыл в Бадене сын Ефрата? *
* * ** Эфрусси — древнееврейская фамилия, восходит к Ephrati — «житель Ефраты» или к библейскому колену Ефраима
Банкир, изящно устроившись на стуле, ответил без обиняков:
— Искал встречи с вами!
— Разговор пойдет о нефти?
— Скорее об инвестициях и не только в нефть.
Дядя Вася, предпочитавший помалкивать после нашей ссоры, тут же вынес приговор:
— Гони его в шею. Ротшильды зайдут, снимут пенки и продадут бизнес англичанам.
Морис пояснил свою мысль:
— Мы построили дорогу Баку-Батуми…
— Вы дали денег на стройку, шпалы не укладывали, — парировал я.