Внутри

– Для меня это стало большим открытием.
– Что именно? – оборачиваюсь, продолжая жать на красную кнопку подачи воды.
– Что нас считают братом и сестрой. Причем абсолютно все. Даже мои друзья, которые до вчерашнего дня не упоминали о тебе в принципе. Я имею в виду, что…
– Что обо мне не заходило речи, когда вы встречались или созванивались, – перебиваю, решив избавить его от ненужных объяснений. – Я поняла.
  
Ставлю чайник на подставку и накрываю широкое горлышко высокой деревянной крышкой.
– Это нормально, – пожимаю плечами. – Я о тебе со своими друзьями тоже не говорила.
Два ноль в мою пользу. Аверьян смеется, и воздух определенно становится легче. Достаю из шкафа широкий деревянный поднос и ставлю на него белые кружки, коробку с салфетками, чайник и тарелку со сладостями.
– Поможешь?
Аверьян внимательно смотрит на меня. Взгляд серьезный и сосредоточенный, хотя на губах играет легкая улыбка.
– Вчерашний день был полон открытий, – говорит он, без труда подняв тяжелый поднос. – И мне бы хотелось обсудить с тобой каждое.
– …Почему?
– Потому что все они связаны с тобой. Пойдем, поговорим.
Прекрасно. Теперь мне не по себе. Теперь я жалею, что согласилась на это дурацкое чаепитие! Чем я думала, когда решила остаться один на один с тем, кто очень часто был причиной моих ночных кошмаров?
И всё же любопытно. Да и отказавшись, я моментально лишусь набранных очков в игре «Я уже взрослая и мне наплевать на то, что ты, Аверьян, обо мне думаешь».
Сдвинув ногой широкую стеклянную дверь, словно она ничего не весит, Аверьян выходит на теплую улицу и уверенным шагом направляется к беседке неподалеку от озера. Фонари над каменной тропинкой подсвечивают его статную фигуру, позволяя мне, тихонько следующей за ним, в очередной раз восхититься его длинными ногами. Несколько часов назад я с успехом делала это во время игры.
Аверьян поднимается на подиум и ставит на стол поднос, а я, наклонившись к первой ступени, нащупываю маленькую квадратную кнопку. Жму на нее.
– Ого! – говорит он, обведя взглядом беседку. Она светится крошечными белыми огоньками. – Твоя идея?
– Кирилл постарался. Когда я училась, я проводила здесь много времени: писала курсовые, делала домашние задания, работала над дипломом. Он решил, что так мне будет веселее.
– Кирилл? – поднимает он бровь, усаживаясь в белоснежное кресло с синими подушками. – Ты зовешь родителей по имени, когда их нет рядом?
Занимаю противоположное кресло и составляю на стол всё, что мы принесли.
– Я могу обратиться к ним по имени, а могу назвать мамой и папой. Они никогда не были против.
– От чего это зависит?
– Наверное, от того, что мы обсуждаем, – предполагаю. – Иногда Вероника говорит со мной и ведет себя, как мама: осторожно, трепетно и душевно. А иногда щебечет без умолку, как подруга, которая хочет рассказать мне обо всем на свете. И жестикулирует так ярко и активно, что может случайно что-нибудь разбить! – Аверьян улыбается. Ему нравится слушать о маме. – С Кириллом, конечно, такое случается реже. Он почти всегда ведет себя, как папа, так что, наверное, его я действительно не так часто называю по имени.
Аверьян наливает чай в кружки. Татуировки на его руках начинаются от самых пальцев: длинных, красивых, созданных для игры на музыкальных инструментах. Интересно, он играет на гитаре или пианино? Невольно вспоминаю нашу первую встречу, когда эти пальцы на мгновение зависли в воздухе рядом с моим лицом, а потом смело отбросили в сторону мои волосы…
Точно. Аверьян не только любимый сын моих приемных родителей, но ещё и тот беззастенчивый незнакомец из клуба, который видел то, что не следовало. Который вчера дал ясно понять: держаться от него подальше, если я не хочу, чтобы мои границы были нарушены. Об этом он собирается поговорить со мной?
– Почему ты поменялась в лице? – спрашивает он с полуулыбкой. – Вспомнила нашу первую встречу?
– О чем ты хотел поговорить? – спрашиваю, тряхнув головой. – О нашей первой встрече?
Сев поудобнее, Аверьян ставит локоть на широкий подлокотник и опускает квадратный подбородок на согнутые пальцы.
– О ней мне уже достаточно известно. Пока не будем. – Закатив глаза, издаю смешок. – А вот о чем мне неизвестно, так это то, что мое отсутствие негативно отразилось на твоей жизни.
Сглатываю.
– То есть?
– До меня дошли сведения, что ты подвергалась издевательствам со стороны моих знакомых, – объясняет Аверьян, пристально и настойчиво глядя в мои глаза. – Это правда?
– Если бы я подвергалась издевательствам, – стараюсь держаться непринужденно, – родители бы знали об этом и вмешались.
– Но они не знали, потому что ты ничего не говорила. Точно так же, как и сейчас, когда тебя ударил твой парень.
Почему Настя не завершила свою работу на день раньше? Тогда бы мы с ним точно не встретились в том проклятом клубе!
– Я не знаю, что ты там слышал и откуда у тебя такая информация, но это всё бред бредовый. И сколько ещё раз мне повторять, чтобы до тебя наконец дошло: никто меня не…трогал! Это, – указываю пальцем на правую сторону своего лица, – дурацкое стечение обстоятельств. Я ударилась из-за собственной неуклюжести и неосторожности. И я вынуждена скрывать синяк только лишь потому, что Вероника поднимет шум.
– Значит, правда, – произносит Аверьян задумчиво. – Ты молчала, чтобы родители не подняли шум. Тебе ведь было десять, когда тебя удочерили? Ну да. Десять, – рассуждает он вслух, пробежав глазами по столу. – Вот же ублюдки.
– Послушай, – вырывается у меня нервный смешок, – ты не…
– Адель, не надо, – перебивает меня. – Я не любитель размусоливать очевидное. Можешь не отвечать, я уже понял, что это далеко не бред бредовый.
Что ему рассказала Дарина? Это ведь точно была она. Близняшки и их безмозглые подружки не осмелились бы сообщить Аверьяну о своих злодеяниях.
– Что делали? – спрашивает меня. – Я хочу знать. До вчерашнего дня я понятия не имел о том, что, пока я радовался жизни, из-за меня страдала маленькая девочка.
Он и сейчас считает меня такой?
– Я не страдала.
– Что они делали? – настаивает он. – Что говорили? Как запугивали?
– У тебя очень богатое воображение.
– Да, и чтобы оно не стало ещё богаче, расскажи, каким образом сборище недоумков отравляло тебе жизнь?
– А ты очень любишь своих друзей и подруг, – комментирую с улыбкой. – Они в курсе, что ты о них такого высокого мнения?
– У меня есть только три настоящих друга: двоих ты знаешь, третий живет в Нью-Йорке. Подруг у меня нет. Только знакомые. Адель, я не собираюсь ругать и наказывать каждого, кто много лет назад проявил к тебе неуважение и жестокость. Ты была маленькой, остальные – бестолковыми подростками. Некоторые ими и остались. Меня задевает тот факт, что я ничерта об этом не знал. Я не знал, что тебя винили в том, что я не хочу возвращаться сюда.
– А разве это не так? – спрашиваю, осмелившись взглянуть в его глаза. Господи, я задала вопрос, который не давал мне покоя долгие годы!
Аверьян громко выдыхает носом. Продолжая смотреть на меня, он подается вперед и ставит локти на стол. Ему без труда удается внушить опасение, а ещё напомнить о том странном чувстве, что я испытала в клубе, когда его рука застыла в воздухе рядом с моим лицом… Млею. В животе вновь пробуждается волнение, неизвестность похожа на густой туман, куда мне боязно, но очень хочется войти.
Привлекательный. Пугающий, но привлекательный.
– Нет, Адель. Ни ты, ни кто-либо другой не был этому причиной. Я просто остался там, где мне было хорошо. Я работал, развивался, совершенствовался и путешествовал по миру. Если нужна причина, то вот она – я просто жил в свое удовольствие и учился любимому делу у лучших.
  
Он не лжет. Конечно, я не так хорошо его знаю, и всё же его взгляд ясный и открытый, в нем нет и слабой тени недосказанности.
Неосознанно приоткрываю губы и медленно выдыхаю, ощущая приятную легкость в плечах. Черные глаза напротив, как и вчера, как и день назад, нежно и волнующе опускаются на мои губы и замирают на слишком продолжительное мгновение. Мне кажется, что воздух вокруг нас становится колючим. Нет, плотным. Очень теплым.