Кому много дано. Книга 3 (СИ)

— Нету Тихона… Он со Строгановым в отпуск уехал.
— Ах да. В отпуск…
— Макарушка! А ты сам сможешь что-нибудь сделать, ну, поискать ее?
Вздыхаю:
— Ладно.
Пелагея вжимается в меня крепче.
* * *
На крыльце корпуса сидит Мося, то есть не Мося, конечно, а Максим Саратов.
Свежеинициированный. А неплохие у нашей колонии показатели по второй инициации, если подумать. Хвалят, наверное, Дормидонтыча наверху, в заслугу ставят… Эх. А с другой стороны, что не так? Начальник он? — он. Инициации происходят? — происходят! Под его руководством. Значит, хороший начальник!
  
Посмеиваясь, я даже немного хрюкнул.
— Будьте… здоровы, Макар Ильич, — медленно, как-то слегка наугад говорит Максим.
— Угу. Не за что.
Ох, неспроста он квелый такой. Раньше кинулся бы мне дверь придержать, и тут же сигаретку спросил — я не курю, и Максим это знает, но ритуально. Взглядом бы меня всего ощупал: где я был, что делал?
А сейчас сидит — глаза в точку.
— Чего хотел? — спрашиваю я.
— Я… К вам.
Еще и ко мне, надо же. А как будто крылечный столбик решил навестить!
Максиму в колонии осталось несколько дней. Сейчас он сам себе хозяин — на занятия можно больше не ходить, рейтинг свое сыграл, обнулился. Браслет у Саратова как у меня — ни желтый, ни красный и ни зеленый. Серый.
По регламенту, полагается парню быть в медблоке, да кто те регламенты соблюдает!
…Из-за Моси я несколько дней назад поссорился с Егором. Сначала — случайно — узнал о том предложении, которое он Максиму сделал.
Попытался вразумить парня — и я сейчас не про Саратова.
Куда там! Егора давно начало заносить, как в той детской книжке про огонь, воду и звонкие барабаны. Испытание барабанами Строганов начал заваливать уже давненько. А уж после того, как получил новую магию…
Короче говоря, поссорились мы.
А на следующий день Мося навсегда стал Максимом. Вместо порывистого и юркого, с гримасой на лице паренька — всегда знающего, че почем! — юный растерянный снага. Такой же ссутуленный, как и раньше — только раньше был как на пружинах, как чертик из коробки. А сейчас — просто плечи опущены. Замедлился раза в два.
Плюхаюсь с ним на лавку рядом.
— Давай-ка поговорим.
— Давайте.
И молчит.
…К концу разговора с Максимом я вспотел, точно грузовик разгружал. Сначала снага вообще ничего не мог выразить.
«Есть у тебя, — спрашиваю, — чувство, что кое-что поменялось?» — «Угу». «Нравится тебе это?» — «Не-а… Ну то есть… Не знаю… Нет». «А что поменялось конкретно и почему не нравится?» — ступор.
В конце концов показал Максиму собственную записную книжку, она же дневник. Избранные страницы. Заодно пояснил ему смысл слова «рефлексия».
— Понимаешь, для чего это?
— Понимаю, Макар Ильич, только не умею. Я ж — не вы…
— Как я уметь и не надо, надо по-своему. Идем в класс, дам листок и ручку. Показывать мне ничего не нужно, своими словами напишешь или нарисуешь — что угодно и как угодно. А потом еще раз поговорим.
Когда звучит «нарисуешь», Максим хоть немного оживляется. Чертить и рисовать он мастак. Строганов как-то упоминал: там, в его мире, в ходу бумажные деньги. Если б Саратов в той колонии оказался — наверняка бы за фальшивомонетничество. А еще наколки бы делал! Тут у нас они не в ходу.
Оставляю снага пыхтеть над рисунком, сам проверяю домашку. Думал, что вечером, в камере, ну да ладно.
Дел, конечно, невпроворот, однако поговорить с Саратовым кажется очень важным.
…И кошка еще эта!
— Вот, готово, Макар Ильич.
— Говорю, можно не показывать.
— Да не, смотрите…
На листе у Максима — два рисунка, два силуэта снага. Точнее, один и тот же, однако…
Первый — веселый карлик-марионетка, танцует, глаза горят, уши торчком. Сверху листа контуром обозначена крестовина, к которой марионеток привязывают — как ее, вага? От нее к карлику спускаются нити. Но в руках карлика такая же вага! И от нее нити уходят вверх.
На другом рисунке у марионетки все нити оборваны, а голова целиком обвязана белым бинтом — ни ушей не видно, глаз. Сидит, грустит. И тени от крестовины в воздухе нет, пустота.
Офигенно талантливо нарисовано, даже мне ясно.
— Я врубился, Макар Ильич, — мрачно говорит снага. — В чем проблема-на. Я раньше понимал, как с другими, ну, это… общаться, короче. Когда кому чо-то надо, и когда мне чо-то надо — понимал, что делать! Типа, где кого шугануть, где кому подлизнуть, — на этом слове он сплевывает, — мне, может, оно и противно было, но я понимал хотя бы! А сейчас… тупняк. И почему-то, ну…
— Растерянность, — подсказываю ему.
— Да, в натуре! И страх еще. Будто я кругом должен, а как отдавать, не знаю. И даже не понимаю, сколько должен!
Вздыхаю:
— Ну, давай разбираться по порядку. Вот было у тебя это качество, которое Егор… вынул. Как ты его сам называешь?
— Шестерничество, нах, — сплевывает Саратов.
— Ну не ругайся, этим делу не поможешь. Хорошее было свойство?
— НЕТ!
— Ответ четкий, Максим, этому я рад. Теперь спрошу по-другому: полезное было свойство?
Саратов кривится:
— Ну… Выходит, местами полезное…
— Оно у тебя в психике занимало место, — объясняю я, — работало как-то. Проросло корешками в другие свойства, с ними тоже… совместно работало. А теперь у тебя там пустота. Я, конечно, не Строганов, глазами все это не вижу, но… думается мне так.
Саратов кивает, вычерчивая на листе закорючки.
— Пустота… точно.
— Знаешь, что природа с пустотой делает?
Саратов, конечно, не Аристотель, но ответ чувствует, ежится:
— Заполняет…
Киваю:
— Да. Качество это твое — я буду его называть «услужливость», — оно, положим, было не самое положительное. Хотя, брат, видал я в людях и в снага качества и похуже, намного. Но его, видишь ли, по чуть-чуть надо было перебарывать. Знаешь, как спортсмен штангу тягает: регулярно, с прибавлением веса понемногу… А самое главное — делать это должен был ты сам. А не Строганов.
— Угу, — на листе Максима закорючки складываются в узоры, в пиктограммы.
— И вот если бы ты так делал, на месте услужливости постепенно выросло бы что-то другое. Без образования пустоты, понимаешь? А от прошлого качества осталось бы что-то полезное, ну я не знаю, наблюдательность, например. Эмпатия.
— Чо?
— Эмпатия, говорю. В учебнике по психологии посмотри. Так вот, что касается пустоты.
Скребу бороду, чтобы сформулировать.
— Заполниться она будет, Максим, стремиться сама.
— Чем???
— А я откуда знаю. Чем-нибудь попроще! Может, алкогольной зависимостью. Может, еще какой-нибудь.
— Чо сразу зависимость, — бурчит снага.
— Потому что это самое легкое, чем можно залить дырку. Только такой вариант — не решение, а ухудшение ситуации.
— Да это я понимаю, — хмыкает тот. — На батю насмотрелся!
— Это хорошо, что понимаешь. Потому что в ближайшее время тебе предстоит покинуть колонию в этом вот состоянии. Ты выйдешь магом второго уровня, да, и при этом… вот с такой уязвимостью, да. Как Ахилл. Слыхал про Ахилла? Сходи к Гнедичу, он расскажет… хотя нет, лучше не надо.
Саратов глядит на меня, точно лимон проглотил.
— Ну а делать-то что? Может, чего посоветуете, Макар Ильич?
Вздыхаю:
— Посоветую. Посоветую тебе, Максим, работать. Ну или в твоем случае — учиться. В твоем случае — хех, камлать и бить в бубен. Ну или в бубнозаменитель, пока что! И, конечно же, рисовать.
Саратов глядит недоверчиво.
— Рисовать?
— Ну да. Становись профессионалом, Максим, осваивай дело. Это всегда уместно. Делом, если оно настоящее, можно любую дырку закрыть. А ты теперь маг, предметнее говоря — шаман, специалист по призыву элементалей. Вот и погружайся.
  
— Это я понимаю, — бормочет снага, — я ж за этим-то и пришел! Попросить, чтобы вы мне отдельно про элементалей рассказали, побольше… Я же помню, как мы тогда опричника этого вызывали… А рисование тут при чем? Я думал, важно только черчение.