Кому много дано. Книга 3 (СИ)

  
Кому много дано, книга 3
   
Глава 1
 
А еще этот, как его, аристократ
 
Когда во время Рождественской поездки я закупил, помимо прочего, оборудование для игры в лапту — не подозревал, что распахнул тем самым ворота в ад. До конца зимы биты и мячи хранились в кладовке, хотя уже то, как часто парни с подчеркнуто равнодушным видом брали их в руки, должно быть меня насторожить. А едва появились первые проталины — понеслась душа в рай. Мои троглодиты сами, безо всякого понукания, расчистили площадку — оказывается, у нас была все это время площадка для лапты. И теперь бесятся там каждый день, разве что холодный проливной дождь способен загнать их в корпус, но это не точно. И девчонки не отстают — если бы не защитные контуры на браслетах, при разделе времени пользования площадкой наверняка через раз доходило бы до драки. Позаброшены ладно еще дежурства и уроки, но даже ужин игроки пару раз пропустили. Вот и для кого я, спрашивается, удаленные общеобразовательные курсы выбивал с боем… Ладно, наверное, скоро энтузиазм схлынет, ребята просто засиделись в казармах за долгую сибирскую зиму. Да кстати и штатного физрука у нас нет после отъезда недоброй памяти Шурика в места, не столь отдаленные.
  
— Мяч в поле, ять! Ведем через первую базу! — орет Гундрук, словно всамделишный тренер. — Вовчик, ска, кидай на дом! Домой двигай, гобла тупая!!
Понятия не имею, что это значит. Главное дело, я это снаряжение для лапты вообще взял, только чтобы консультант отвязался, а сам тщательно выбирал футбольные мячи и сетку для ворот — думал, погоняем с ребятами… Но нет, о футболе тут слышали, но относятся презрительно — «фуфло для авалонских хипстеров в закатанных джинсах». А вот лапта считается какой надо игрой для правильных пацанов. В принципе, я мог бы и сам догадаться — во время отборочных турниров к экранам намертво прилипало все население колонии, включая персонал. Помнится, когда сборная Сибири продула «Поморским Вихрям», Аверку, это паренек из Архангельской области, чуть на тряпочки не порвали — хотя он не был дураком или самоубийцей, чтобы болеть за земляков вслух. Однако простили помора быстро — он оказался лучшим в колонии ловцом.
— Фо-о-о-л! — вопит Гундрук, провожая глазами мяч, вылетевший за пределы площадки. — Степка, криворукий ногожоп, кто так подает, ска! Тебе только ананасную воду подавать, а не мяч! Все, выбыл, выбыл, ушел, быстро!
Проштрафившийся Степка понуро бредет ко мне, его место шустро занимает другой игрок.
— И все я нормально, ять, бил! — оправдывается гоблин передо мной, потому что больше никто его слушать явно не намерен. — Это… бита косая, вот. Баланс не тот, ска. Ну и не повезло просто. Чо сразу «криворукий ногожоп»… И какая еще поносная, врот, вода?.. Слышь, Строгач, а ты знаешь, что новеньких к нам уже через неделю переводят?
Степка официально зарегистрирован как техномаг, или, на авалонский манер, крашер, но иногда мне кажется, что его подлинная суперспособность — узнавать сплетни первым. Если они не касаются его самого, конечно — о себе Степка не понимает ничего. Как, впрочем, и многие другие разумные.
Так, а что еще за новенькие на мою голову? Я и со старенькими-то не успеваю разобраться…
— Почему новенькие — весной? У нас разве не с сентября следующий поток должен быть?
— Ну так это такие себе новенькие… второгодники. Из старшей группы, кто еще не готов к выпуску.
Киваю — совсем забыл, а ведь старина Дормидонтыч об этом рассказывал. Пребывание в колонии официально двухлетнее, но для магов в возрасте от восемнадцати до двадцати одного года. Большинству хватает двух лет — одни попадают сюда из-за всяких бюрократических проволочек ближе к девятнадцати годам, другие успевают инициироваться вторым порядком, третьи наматывают себе рейтинга на условно-досрочное или, наоборот, на полновесную, без скидок на юный возраст, каторгу. У некоторых просто срок небольшой, сам по себе истекает. В итоге к концу второго года обучения остается всего несколько воспитанников, которым до заветного «очка» еще далеко, инициации не случилось, а заслуг ни на рай, ни на ад не набрано — вот и задерживаются в нашем чистилище.
Степка продолжает делиться невесть где нахватанными познаниями:
— Среди новеньких — уручка, то есть девчонка-урук.
Ого! Ни разу, почему-то, не задумывался, что такие существуют, хотя учебник по биологии предупреждал. И я же видел мельком среди старшекурсников пару черных уруков, но по умолчанию считал их всех парнями. Хм, возможно, Гундрук заинтересуется наконец чем-то, кроме этой дурацкой лапты.
— И еще, быть может, сам Юсупов! — Степка произносит эту фамилию так, словно я обязан ее знать.
— А это еще что за хрен с горы? Только не говори, что какой-нибудь знаменитый игрок в лапту…
— Ты чего, Строгач, про Юсуповых не слыхал? — Степка изумленно таращит глаза. — А еще этот, как его, аристократ. Это ж великий род! На юге у них юридика чуть ли не на сто тыщ крепостных!
Фу-у, что за мерзость! Еще одна штука в этом мире, о которой я слышал и долго надеялся, что это какой-нибудь эвфемизм. Но нет, тут в европейской части Государства Российского на полном серьезе до сих пор существует крепостное право. По счастью, в Сибири этой мерзости нет, потому что не было никогда. У Строгановых проблем хватает, но мы по крайней мере не рабовладельцы. Такое наследство я бы, пожалуй, принимать побрезговал.
— Степанидзе, может, ты заодно знаешь, за какие грехи столь высокородный господин загремел в наше богоспасаемое заведение?
— Говорят, на магии в земщине попался, да еще на какой-то особо, ять, запрещенной…
Должно быть, что-то по-настоящему нехорошее — вообще у аристократии в этом мире хренова туча привилегий. И еще сильнее настораживает, что этот важный курица за два года так и не смог выслужить условно-досрочное, с таким-то происхождением. Это же насколько он должен быть проблемный… Мне оказалось не так уж трудно заставить администрацию плясать под свою дудку — а ведь он гораздо родовитее меня. Может, конечно, парень просто дурак, природа после сотворения его знаменитых и много добившихся предков решила отдохнуть. Это был бы самый лучший вариант. Ладно, разберемся…
— А третий новенький неинтересный какой-то, обычный лошпед с земщины, — заканчивает доклад Степка и кидается куда-то в сторону от дорожки: — Глянь, Строгач, мать-и-мачеха! Расцвела уже!
— Да уж, цветы жизни неумолимо пробиваются сквозь асфальт… средствов на ремонт не напасешься. Ять, Степанидзе, ты чего творишь! Лапы твои загребущие убери! Цветы для всех выросли, а ты уже половину оборвал.
— Я же для прекрасной, ска, дамы, — ничуть не смущается гоблин. — Подарю Фредерике, ей будет приятно…
— Это вряд ли. Фредерика тебе твой букет в глотку запихает. За то, что на территории вандалишь, много ли тут вырастает тех цветов… Ну и вообще.
— Ты думаешь? Эх, а вроде я ей нравлюсь… Ну, тогда Вектре!
— Не смей, — настроение враз портится, и ни весеннее солнышко, ни пробивающиеся в грязи желтые цветочки больше не радуют. — Даже думать не пытайся в ее сторону. Только липкого гоблина ей сейчас не хватало…
— Ну ты чо, Строгач, я ж по-дружески, — ноет Степка. — Я не совсем без понятия… Вектра очередное собеседование завалила, вот и расстраивается…
— Завалила, да?
— Утром отказ пришел.
— Ч-черт…
Это само по себе достаточно скверно, и вдобавок неприятно, что ушлый Степка умудрился прознать об этом раньше меня…. Хотя это моя проблема, а не его.
  
Вообще-то инициированная мной программа условно-досрочного освобождения работала — за три месяца двое ребят уже вышли по ней, и еще пять дел сейчас на рассмотрении. С моей стороны тут нет никакой благотворительности. Освобожденные знают, что обязаны мне своим будущим, каждый признал себя должником рода Строгановых. Но вообще-то программу я запускал ради Вектры — и именно она не может ею воспользоваться… При том, что у нее уникальный дар, зеленый рейтинг, давнее и не особенно тяжкое, простительное по малолетству преступление. Она старательно учится, осваивает айтишные курсы быстрее, чем мы успеваем их закупать. Любые тестирования проходит на высший балл.