Владелец и собственность (ЛП)

Я подумала: вот оно. Сделай все правильно, Этрин. Я услышала, как мой голос зазвучал низко, но чисто на весь зал суда.
— Я, Этрин Абоя, выбираю Третий вариант, рабство на Хенте, в качестве наказания за мои преступления, связанные с безответственностью.
Голос звучал так, будто знал, о чем говорит, и я была за это благодарна. По ее лицу я видела: по крайней мере судья знала правду.
  
Тем не менее, мне пришлось ждать положенные двадцать девять дней, прежде чем мой выбор был признан окончательным. Двадцать девять дней ада. Поначалу я была в восторге от своего освобождения от тайн. Я чувствовала легкость, избавившись от этого свинцового груза постоянного притворства. Я действительно думала, что можно быть собой и открыто заявлять об этом. Но ко мне пустили семью, чтобы они попытались меня отговорить, и их полная ужаса реакция довольно быстро заставила меня закрыться. Я прошла путь от ликования к неповиновению, через гнев и обиду, а затем скатилась в чувство вины. Вскоре мне пришлось вернуть свою угрюмую маску — мою единственную защиту от их излияний горя, страха и гнева, а также от моего собственного жгучего стыда. К тому времени я чувствовала себя ужасно голой и беззащитной, как калибспод, лишившийся панциря, и я делала все свои жалкие попытки поскорее натянуть раковину обратно.
Излучая неодобрение, власти позаботились о том, чтобы я точно знала, что означает Третий вариант. Хотя я услышала несколько интересных подробностей, которые не смогла узнать раньше, и была напугана больше, чем когда-либо, но я не передумала. Надзирательница принесла фотографии, а затем снова их забрала. Врачи заставили меня пройти еще одну серию тестов на вменяемость, ведя себя со мной очень резко за то, что я одурачила их в прошлый раз. Простите, простите, простите. Они продолжали комментировать мой интеллект, как будто это имело какое-то значение.
Моя семья испробовала бы круглосуточные методы промывания мозгов, если бы им позволили. И тех десяти часов в день, что у них были, оказалось более чем достаточно. Они теряли меня навсегда, и я должна была радоваться, что они считают это таким ужасным, несмотря на все, через что я заставила их пройти. Но тогда я списывала это на их смущение из-за моего чудовищного выбора. Тогда, конечно, я могла отвергнуть их за их покорность общественному мнению — насмешка, которая привела к такой ссоре, что надзирателям пришлось вмешаться.
Втайне, полагаю, я хотела, чтобы кто-то понял и признал мой выбор, кто-то принял бы меня такой, какая я есть. Смешно, если вдуматься. Жалко, нереалистично и куда больше, чем я заслуживала. В этом плане я была обречена на разочарование, потому что я слишком сильно защищалась, чтобы передать, как долго я чувствовала себя подобным образом (всегда), и насколько сильно мне нужно было отправиться на Хент (неописуемо). Они думали, что это лишь одна из моих саморазрушительных прихотей. Окончательность этого пугала их. Понятное дело; меня это тоже пугало. Я проводила кучу времени, скрестив руки на груди и свирепо глядя в потолок, пока они возмущались и умоляли. Если бы хоть кто-то из них сел и выслушал, возможно, я смогла бы рассказать им правду. Наконец, доведенная до отчаяния, я схватила одну из своих сестер за плечи, посмотрела ей в глаза и крикнула:
— Я делаю то, что должна; оставьте меня в покое!
Слишком мало, слишком поздно. Это не помогло. Никто так и не услышал меня по-настоящему. Они не оставляли меня в покое до самой последней минуты самого последнего дня.
Сперва одиночество на космическом корабле стало невероятным облегчением. Я могла отбросить чувство вины и купаться в ликовании от того, что пережила это испытание. Но вскоре ожидание стало скучным — я была заперта одна в своей крошечной каюте, — и в то же время жестоким из-за острой жажды того, чтобы оно поскорее закончилось. Наконец-то, после тех месяцев под стражей на Ранизе, в двери не было глазка, и никто не требовал моего внимания. Мне приносили еду трижды в день, вот и всё. Мне нечего было читать или смотреть. Всё, что я могла делать, — это думать, пытаться представить, что ждет меня впереди, и утолять пульсирующие потребности между ног, вызванные воспоминаниями о тех фотографиях и осознанием того, чего я добилась. От страха мой живот сжимался приступами возбуждения — страха перед тем, что они со мной сделают, и выдержу ли я это.
Я часами разглядывала свое тело в зеркале. Достаточно ли оно красиво? У меня не было никакой возможности узнать, что мужчинам нравится в женщинах. Я чувствовала себя странно оторванной от самой себя, как будто мое тело вообще мне не принадлежало. С трепетом страха мне пришло в голову, что скоро оно и вправду перестанет быть моим. Я как под гипнозом наблюдала за своими руками, поглаживающими полные, острые груди, стройную грудную клетку, гладкие ягодицы. Я проводила ладонями по шелковистой коже на внутренней стороне бедер, и мое дыхание учащалось. Я закрывала глаза, думая о хлыстах. Меня никогда не пороли и даже не давали пощечин. Открыв глаза, я изучала свое лицо. Бледная кожа, рыжеватые кудри до плеч, серые глаза, затененные и испуганные. Я была ниже среднего роста, а я знала, что мужчины высокие. Беспомощная, я буду беспомощной. От этого слова мой живот свело от возбуждения. Теперь я ничего не могла с этим поделать. И все же теперь, когда мне больше не нужно было убеждать других людей, я могла признаться себе, что была по-настоящему в ужасе.
Я отправлялась к мужчинам, чтобы стать их собственностью…
Всю свою жизнь я знала: то, что мне нужно, находится не там, где я. Где именно оно находилось, долгое время оставалось для меня неясным, но с самого начала я знала — на каком-то внутреннем, первобытном уровне, — что в том, что я видела вокруг, чего-то не хватает. Возможно, дело было в том, что, в отличие от нас, животные делились на самцов и самок, но я думаю, что это было нечто большее. Там было что-то — а точнее, отсутствие чего-то — пробел, пропасть. Что-то неопределимое, потому что мне не на что было опереться. Казалось, все остальные чувствовали себя полноценными и цельными. Я же чувствовала боль утраты и не знала, что именно исчезло, тосковала по тому, не знаю чему. Это держало меня особняком и в одиночестве; это сделало меня молчаливой.
Я начала слышать о какой-то планете, полной монстров, которая когда-то имела с нами какую-то таинственную и ужасную связь. Затем был урок истории, который превратил этих монстров во что-то еще более захватывающее: Мужчин. У меня всегда были смутные фантазии, «истории», которые я рассказывала себе каждую ночь перед сном или когда играла одна. У меня хватало ума держать их при себе, понимая, что они постыдны. Новая информация вписалась в эти фантазии, как корабль в свой восьмиугольный причал — идеально. Внезапно в моих фантазиях появилась нужная рука, сжимающая хлыст, нужное тело, контролирующее и вторгающееся в мое. Мои желания, обретшие теперь объект, превратились в самую мучительную из потребностей, но, по крайней мере, они стали мне ясны. И моя потребность в скрытности стала как никогда острой.
Я была подростком, отчаянно изолированной расколом между той внутренней жизнью, которой я жила, и обычной, через которую я проходила каждый день, когда услышала о Третьем варианте.
Я поймала себя на том, что начинаю плохо себя вести.
Моя внешняя жизнь перестала быть такой уж обычной. Сначала мои высокие оценки в школе полетели к чертям, и я перестала появляться там, где меня ждали. Затем я начала разбирать вещи на части, как правило, в буквальном смысле. Поначалу было мучительно трудно делать что-то иное, нежели то, чего от меня ждали. Я всегда была зажатым, покладистым ребенком, так сильно расстраивавшимся из-за неодобрения, что моя суровая биологическая мать беспокоилась обо мне. Спустя какое-то время у меня стало получаться лучше, я начала с чувством вины наслаждаться тем хаосом, который создавала. На самом деле я никогда не принадлежала этим людям — именно так я чувствовала, — так почему меня должно волновать, если я причиняю им боль? Иногда я ненавидела их за то, что они не были тем, чего я так горячо желала. Я чертовски хорошо позаботилась о том, чтобы никто не смог подобраться ко мне достаточно близко и тем самым усложнить стоящую передо мной задачу. Стыд, который я испытывала за то, что причиняю людям боль, напрямую подпитывал мою потребность. После каждого инцидента я так сильно жаждала наказания, жаждала, чтобы кто-то обездвижил меня и причинил мне боль. Почему они давали мне всю эту свободу? Я ненавидела её.