Владелец и собственность (ЛП)

Аннеке Джейкоб
Владелец и собственность
Триггеры
Хозяин
Сомнительное согласие
БДСМ
Порка
Жестокий мгг
Темный роман
Его гигантский член был передо мной, все еще такой пугающий. Я не могла поверить, что несколько минут назад он был внутри меня. Конечно, я не могла… во мне не было так много места… Он притянул мою голову к нему и снова сказал то, что, как мне показалось, было «лижи». Неуверенно я высунула язык и провела им по твердой шелковистой поверхности. Казалось, он одобрил это, поэтому я вылизывала его снова и снова, стараясь охватить как можно большую часть.
  
Наконец он направил его к моему рту, и я начала сосать. Я попыталась заглотить огромную головку поглубже, но мои зубы коснулись её. Он тут же дернул меня назад, вцепившись рукой в волосы, и подтянул к себе на колени. Его ладонь с силой обрушилась на мою задницу. Боль от этого удара, наложившаяся на мои рубцы, стала ужасным шоком; я не могла вздохнуть.
Когда я наконец смогла, я завыла. Он отшлепал меня еще дважды, крепко держа за талию, пока я брыкалась и вырывалась. Затем он снова усадил меня перед собой. Его член снова оказался у моих губ. Я тяжело дышала, сглотнула один или два всхлипа и открыла рот, на этот раз очень широко, изо всех сил стараясь. Моя задница горела как в огне.
Пролог
Я проползла по полу и подняла хлыст зубами, осторожно, чтобы не оставить следов. Я также старалась не намочить его; любая из этих ошибок дорого бы мне обошлась. Я подползла обратно к нему, и он забрал хлыст из моего протянутого рта, вернул на место мой кляп-удила и поставил меня на четвереньки перед собой.
Затем он устроился поудобнее, чтобы почитать, тяжело опираясь ногами на мою спину. Кончик хлыста легко лежал на моей заднице; он казался живым существом, вибрирующим, слегка щекочущим меня, бьющим меня всякий раз, когда я дышала через уздечку глубже обычного. Постепенно его вес придавил меня к полу, превратив в сгусток напряжения и выносливости. Время от времени он менял позу, закидывая ногу на ногу или ставя ступню плашмя на бок моей задницы. Я не знаю, как долго мне удавалось оставаться совершенно неподвижной; время — это не то, за чем я когда-либо в состоянии следить. Но неизбежно я потерпела неудачу; мои локти подогнулись. Совсем немного, и я тут же выровнялась, но реакция хлыста была мгновенной и довольно болезненной. Мне не удалось сдержать тихий скулеж в глубине горла, но я смогла остаться напряженной, не дрогнуть и не навлечь на себя еще один удар. По крайней мере, в тот раз. Спустя какое-то время я устала настолько, что потребовалось несколько ударов, прежде чем я смогла сдержать свои реакции и замереть. Моя задница пульсировала от боли, и я вложила все свои силы в то, чтобы быть мебелью. Я пыталась мыслить как мебель: тяжелая, прочная, без нервных окончаний и чувства времени. Но после четвертого раза я ничего не могла с собой поделать, моя голова поникла, и слезы закапали на пол. Он переложил хлыст в другую руку и хлестнул меня по груди, и я снова послушно подняла голову. Я вынесу это. Я была рада, что не стала бесчувственной. Он прикасался ко мне; ради этого я могла вынести что угодно.
Третий вариант
Я сидела на кровати в ожидании.
«Я отправляюсь к мужчинам, чтобы стать собственностью, стать собственностью, стать собственностью…» Эти слова тихо, но настойчиво стучали в моей голове. Моя потребность в драме забавляла меня саму. И все же, мне нужно было найти способ убедить себя. Позади были годы фантазий, некоторые из которых были настолько яркими, что казались куда реальнее происходящего. Этим «происходящим» была маленькая запертая комната, зависшая в пространстве, в режиме ожидания. Не сильно отличающаяся от камеры, в которой я прожила несколько месяцев, или, если на то пошло, от моей комнаты дома.
Поэтому, хотя моя рациональная сторона — если ее можно так назвать — говорила мне, что я действительно уже в пути, где-то в глубине души я просто в это не верила. Я не верила, что внешний мир наконец-то совпадет с тем, что так бурно происходило в моей голове все эти годы. Я не знала точно, к чему иду, и это не помогало. У меня была лишь кое-какая официальная информация, призванная отпугнуть меня, и фотографии, которые мне мельком показали шесть недель назад.
Я чуть не расплакалась, когда их забрали. Если бы только я могла оставить их себе на день или два! Вместо этого мне пришлось смотреть на них, пока эта суровая, серая женщина стояла надо мной, бормоча о своем отвращении. Я сидела там, пытаясь скрыть свое возбуждение, чувствуя себя почти парализованной от пульсации между ног, беспомощно вжимаясь в жесткую скамью, стараясь придать своим движениям непринужденный вид, пока мои дрожащие руки переворачивали страницы. Полагаю, они надеялись, что я приду в ужас. Как только я без единого слова взглянула на них, женщина выхватила их и, не глядя на меня, вышла вон, с лязгом заперев за собой дверь. Она не была дурой. Я в очередной раз доказала, что перешла все границы. Из-за стыда я жаждала наказаний, которые видела на тех фотографиях.
Я сидела на кровати, пытаясь вспомнить детали с тех снимков. Как выглядел мужчина, державший поводок? Выражение лица женщины — я не успела его прочитать. Окружающая обстановка — была ли она знакомой или чужой? Что меня ждало? Что я наделала?
Судья была серой, но не суровой, проницательной женщиной. Я знала, что на протяжении всего суда она считала меня угрюмой. Это было моей защитой, по крайней мере, в психологическом смысле. В юридическом смысле у меня ее не было вообще. У меня было такое отношение к любой авторитетной фигуре, что все они — матери, тетки, учителя — в отчаянии опускали руки. Я возвела угрюмость в ранг искусства. А еще я многим поднимала кровяное давление. В моей внутренней жизни не должно было быть ни единой бреши. Это стало настолько привычным, что попытка отбросить эту маску далась мне с мучительной болью, когда настал тот самый решающий момент в зале суда.
— Суд признал вас неисправимо безответственной по отношению к себе и своему обществу, — произнесла судья. — Не припомню худшего случая. Вы лишь злоупотребляли привилегиями, которые это общество предоставляет своим членам. При любой возможности вы демонстрировали, что вам нельзя доверить статус гражданина. Вы знаете три своих варианта: реабилитация, изгнание или рабство на Хенте. Каково ваше решение?
Я повисла в тугой, удушающей паутине тишины. После целой жизни притворства три слова должны были показать всем мое истинное, ужасающее лицо. Я репетировала свой ответ месяцами, чтобы не струсить в последний момент. Я попыталась произнести эти слова заученно, не позволяя себе думать или придавать им значение. Но ответ пришлось проталкивать через сжавшееся горло, и он был адресован хриплым шепотом столу передо мной.
— Рабство на Хенте.
У меня за спиной в зале суда раздался резкий ропот. На памяти живущих никто из моей общины еще не выбирал Третий вариант. Спустя несколько мгновений первоначальное недоверие сменилось ревом негодования. Я стиснула потные руки, устремив взгляд прямо перед собой, повернувшись спиной к толпе, стараясь не сжиматься от страха. Это было даже хуже, чем я себе представляла. Я боялась, что они меня линчуют.
— Этрин Абоя, позвольте мне убедиться, что суд не ослышался. Назовите свой выбор еще раз, четко и полностью.
  
Я сглотнула и посмотрела на свои руки. Они были сцеплены вместе, но большие пальцы сделали легкое движение вверх, словно говоря мне продолжать. Я сделала глубокий вдох, подняла голову и опустила сгорбленные плечи. На меня снизошло какое-то отчаянное спокойствие. В кои-то веки я собиралась сказать правду о себе и не стыдиться этого. Я заставила себя посмотреть судье прямо в глаза. В зале повисла тишина.