Владелец и собственность (ЛП)

Игрушки
Я помню каждую минуту того первого дня с моим хозяином. После этого сложнее разобраться, что и когда происходило. Мне кажется, что первые несколько недель я провела на грани обморока от страха и возбуждения. И иногда от боли. Я знаю, что каждый день были часы, когда мой хозяин учил меня тому, чего именно он от меня ожидает в плане послушного поведения, подкрепляя обучение изрядным количеством побоев. Он делал это почти без слов, и мне не позволялось произносить ни одного из них. Я повиновалась так хорошо, как только могла; я должна была, хотя иногда это давалось с огромным трудом. Я хотела раздвигать для него ноги, предлагать ему свои груди, даже подставлять свою задницу под порку — немного. Такой вид послушания давался относительно легко. Гораздо сложнее было открыться настоящей боли: подставить бедра под его плеть, приподнять грудь под удары трости. Гораздо труднее было повиноваться, когда это означало получение меньшего, а не большего внимания, что случалось довольно часто.
  
И поначалу я была такой неуклюжей, когда меняла позы или подставлялась ему для использования. Отсутствие языка замедляло мое обучение во многих областях — часто я понятия не имела, за что меня наказывают, — но я сразу же поняла, что я недопустимо неловкая. Я часто ошибалась со временем и дергала поводок, или пошатывалась, поднимаясь с колен, потому что мои руки были за спиной, и я не умела балансировать без них. Он заставлял меня повторять подобные движения снова и снова, пока я не улучшала результат. Постепенно у меня стало получаться лучше, но со временем его требования становились все более взыскательными и тонкими. Было очень трудно прочитать выражение его лица или его отсутствие. И все же, когда между его бровями появлялась слабая морщинка, мое сердце начинало бешено колотиться. Наказание следовало за этим выражением так же, как раскат грома следует за вспышкой молнии.
В первые несколько недель он проводил со мной много времени, и я начала привыкать к его невероятным размерам и формам, к его лицу, очерченному темнотой, к светлым глазам, которые ежедневно захватывали меня в плен так же, как тогда, на аукционном помосте. Выражение его лица обычно было бесстрастным, если только он не был очень доволен, тогда он мог расплыться в редкой, заставляющей сердце замирать улыбке. Он не награждал меня таким образом, когда мне удавалось выполнить всё правильно; кивок, похлопывание и меньшее количество наказаний — это максимум, на что я могла рассчитывать. Нет, улыбка приберегалась для тех моментов, когда он больше всего смущал или унижал меня, и он наблюдал, как этот опыт достигает цели. Это была улыбка чистейшего удовольствия. Как ни странно, это не была садистская улыбка, а нечто иное, то, что я была слишком невежественна, чтобы понять. Но даже когда я корчилась, мне почему-то хотелось видеть ее снова.
Уже через день или два после моего прибытия меня детально отсканировали для голограммы. Постоянно появлялись новые путы. Одни могли быть в фаворе какое-то время, затем другие. Не то чтобы старые утратили свое очарование. Я имею в виду, ему достаточно было просто связать мои руки за спиной, и я была в его власти. Учитывая разницу в наших размерах, даже просто то, что он прикасался ко мне, само по себе было связыванием. Одна его огромная рука, обхватившая мою, была такой же неумолимой, такой же неизбежной, как наручники и цепи, в которых я жила. И все же появлялись новые путы. Однажды я стояла на цыпочках, мои руки были туго натянуты над головой, и мой хозяин подошел ко мне с чем-то в руках, что я с трепетом возбуждения узнала как корсет. Я видела их изображения в статьях о древних костюмах, которые раньше просматривала. Мне нравилось смотреть на эту стесняющую одежду, пытаться представить, каково это — носить ее, переносить себя в то время, когда меня заставляли бы ее надевать. И вот он здесь — комбинация корсета и портупеи, которая в буквальном смысле перехватила мое дыхание. Когда мои ребра изо всех сил пытались расшириться в твердой коже, я узнала, каково это, открыла для себя глубокий сексуальный прилив, который приносило мне такого рода ограничение. Казалось, всё тепло в сдавленных участках стекает вниз, заставляя меня раскрываться и набухать волнами густого, скользкого жара. Мой хозяин натянул ремни по обе стороны от моей киски и затянул ленты на бедрах; он остановился, чтобы погладить мою широко раскрытую скользкую плоть, так плотно обрамленную кожей. Я так сильно дернула запястья, что оторвалась от земли, поджав пальцы ног. Я стонала и тяжело дышала, изголодавшаяся, умоляя его своими невнятно подающимися бедрами коснуться меня снова.
Корсет плотно облегал меня снизу и между грудей, словно пара рук, подталкивающих их снизу. Он начал затягивать тяжелые ремни, которые крепились над ними, еще больше ограничивая мое дыхание и сжимая мои груди так сильно, что они выдавались вперед, твердые и гладкие, как мрамор. Затем он достал плеть с широкими хвостами и начал хлестать по ним, сначала мягко, а затем всё сильнее и сильнее. Когда кончик ремня задел мой сосок, сильная боль застала меня врасплох; я закричала: «Пожалуйста…!» Огромная ошибка. Через несколько секунд у меня во рту оказался толстый кляп, и меня начали бить тростью: несколько раз по заднице и дважды по груди. Я висела там, плача и хватая ртом воздух через вентиляционное отверстие кляпа. Боль пронзила всё мое тело, вытянутое и скованное. Мучительная пульсация в заднице и груди переплеталась с кипением моей киски, затрагивая каждую клеточку моего существа, пока я снова не затерялась в этой запутанной паутине ощущений. Стыд усиливал всё это — стыд за то, что меня снова наказывают, и отвращение к себе за то, что забыла правила.
Когда он наконец спустил меня вниз, я подползла к нему, опустив голову, надеясь на знак прощения, всё еще поскуливая от боли и потребности. Не знаю, было ли то, что он мне дал, прощением или нет. Он взял меня жестко и быстро сзади, следя за тем, чтобы не только биться о рубцы на моей заднице, но и сжимать те, что были на моей затянутой в ремни груди, проводя по ним большими пальцами в преднамеренном мучении. Когда я кончила, это сопровождалось криками, всё еще заглушаемыми кляпом.
Когда всё закончилось, он некоторое время сидел в кресле и позволил мне прислониться к его ноге. Когда он так и не погладил меня по волосам, я наконец набралась смелости и посмотрела на него снизу вверх, положив голову ему на колено. Он смотрел на меня, его лицо было бесстрастным, не реагирующим на мой умоляющий взгляд.
Я не знала, что делать. Он не направлял меня, и я находила это более пугающим, чем его самые строгие требования. Неужели я всё испортила навсегда? Неужели он решил, что мои слова означают, что я не гожусь на роль его рабыни? Что еще хуже — а вдруг он прав? Я дотронулась до кляпа, используя пальцы, чтобы устроить его поудобнее во рту. Я надеялась, что он поймет этот жест. Затем я легла ничком у его ног. В конце концов он взял книгу, поставил ногу мне на спину и начал слегка покачивать меня. Я лежала пассивно, мои болящие, растянутые груди болезненно вжимались в пол, благодарная за прикосновение ноги, которая ритмично толкала меня взад и вперед.
Каждое утро, когда он просыпался, наступала секундная заминка в восприятии реальности, пауза, прежде чем Гарид улыбался с закрытыми глазами, вспоминая, что это правда. Он действительно жил тем, чего хотел больше всего на свете. Он чувствовал себя так, словно находился в трубке виртуальной реальности с мозговыми волнами, где его собственные потребности и фантазии направляли программу. Только это было даже лучше, чем фантазия, потому что он никогда не мог вообразить себе сладкие тонкости ее дрожащего тела, пульсацию в ее горле, сложные звуки страха, покорности и экстаза, доносящиеся из-за ее кляпов. Он знал, что будет собственником, но никогда не думал, что сам окажется во власти такого неистового чувства обладания, ревнивым правителем этого маленького королевства, этой единственной подданной.