Владелец и собственность (ЛП)

Я слышала звуки в других частях дома, голоса (эти глубокие раскаты), звуки передвигаемых предметов и тому подобное. Я обдумывала то, чему научилась за день. Правило первое: Не говори. Казалось, это было критически важным, учитывая суровость наказания. Я задавалась вопросом, как я вообще собираюсь выучить язык, если не могу попытаться на нем говорить. Правило второе: Трудно дать определение — это огромный сложный набор едва приобретенных навыков: не позволяй зубам касаться его пениса; не давись; используй язык вдоль уздечки… Правило третье: Съедай всю свою еду, хочешь ты того или нет, и не возись с этим слишком долго. Правилом четвертым, вероятно, было: Оставайся в той позе, в которую тебя поместили, но я пока не осмелилась это проверить.
  
Наконец я услышала шаги в коридоре. Мой хозяин вошел с какими-то ремнями в руке; я уловила это краем глаза. Мое дыхание внезапно снова стало поверхностным; от его ли присутствия или от вида ремней, я не уверена. Вероятно, и от того, и от другого. Он бросил ремни на кровать и игнорировал меня, пока открывал и закрывал ящики, перебирал бумаги, ходил в ванную. Я мельком увидела его обнаженную спину — длинный, гибкий, мускулистый треугольник. Внезапно я возбудилась так сильно, что едва могла это выносить.
Наконец он встал надо мной. Я поймала себя на том, что почти скулю от страха и нетерпения. Он отстегнул мой ошейник от цепи и заставил меня встать. Моя голова даже не доставала ему до груди. Я украдкой поглядывала на него, пока он деловито принимался за работу. Мышцы на его руках… эти плечи… его запах… мне хотелось тереться об это тело, раскрыться… Он пристегнул ремень к правому наручнику и потянул мою руку за спину, так высоко, как только она могла подняться. Я видела, как он следил за моим лицом в поисках признаков боли и регулировал натяжение, останавливаясь чуть-чуть не доходя до этого предела. Он перекинул ремень через мое левое плечо, затем диагонально вниз между грудей к правой стороне талии. Он держал его очень туго натянутым, когда проводил по пояснице, снова скрещивал, поднимая вверх слева между грудей, и перекидывал через правое плечо. Затем он пропустил его через кольцо на левом наручнику, потянул левую руку высоко за спину и защелкнул карабин. Мои руки были так плотно прижаты к спине, что у них не было практически никакой свободы движений. Я чувствовала, как колотится мое сердце, а внутри всё набухает, теплое, влажное и жаждущее. Я посмотрела вниз. Мои груди выглядели прекрасно, по-варварски, с черной кожей, перекрещивающейся между ними. И такими уязвимыми и беззащитными из-за пут.
Затем мой хозяин усадил меня к себе на колени и в полной мере воспользовался их уязвимостью. Он очень, очень долго играл с моей грудью: гладил, сжимал, щипал, тянул. Теперь нервы от нее тянулись к каждой частичке моего тела и обратно, дергая, переплетаясь, вибрируя. Мой рот был открыт, и я дышала с гортанными стонами. Я потеряла контроль и потерлась о его ногу, за что была вознаграждена несколькими болезненными шлепками по груди, а не ласками. Он убрал руку, пока не убедился, что я буду сидеть смирно, а затем продолжил. Он начал глубоко целовать меня. Я отвечала всем, что у меня было; по крайней мере, он позволял мне использовать мой рот. Затем он перевернул меня лицом вниз на своих коленях и провел пальцами по рубцам, которые сам же мне и оставил. Он шлепал по ним, не слишком сильно, но достаточно, чтобы оживить боль от всех сегодняшних порок, пока другой рукой снова принялся щипать мои соски. Я начала думать, что могу кончить только от этого, но не смогла; всё, что это давало — держало меня зависшей над краем пропасти, не позволяя упасть. Я была слишком ошеломлена во время той первой бурной встречи, чтобы пытаться достичь оргазма, но мое возбуждение накапливалось, теперь оно стало более глубоким и сильным, а мной играли и дразнили, дразнили и манипулировали… Он начал осторожно щипать и растягивать губы моей киски, медленно, никогда не оставаясь вблизи настолько, чтобы я могла удовлетвориться от его руки. Теперь я двигалась бесконтрольно, за что получала более сильные шлепки.
Наконец он усадил меня к себе на колени спиной к себе, приподнял мои бедра и медленно насадил меня на свой огромный член. Мне всё еще было больно, но я была так глубоко, так захвачена всеми остальными ощущениями, что боль лишь усиливала их. Его руки крутили мои соски и скользили по клитору, и я закричала и кончила, кончила, кончила. Это была целая минута фейерверков, взрывающихся из моей киски наружу, пока он крепко сжимал меня в своей руке. Я чувствовала себя озаренной светом; мне кажется, я бы светилась в темноте. В любом случае, вы бы чертовски хорошо меня услышали. Затем он встал, всё еще оставаясь внутри меня, и отнес на кровать, где уложил лицом вниз, с поднятым задом, пока я всё еще стонала, скулила и сжимала его своей мокрой киской. Он просунул руку под ремень на моей талии и использовал его, чтобы удерживать меня, пока он жестко трахал меня, его тело наказывало мою красную задницу при каждом толчке. Очередной сильный спазм сотряс меня, и я снова закричала. К тому времени, когда он кончил, я была настолько переполнена радостью, что из глаз потекли слезы. В этот момент я поняла, что всё это было оправдано, это того стоило; всё, через что я прошла и через что заставила пройти других, весь этот страх и ужасный риск. Я сделала то, что должна была сделать, и это было правильно.
В ту ночь моей постелью стало небольшое пространство под лестницей на первом этаже. Вероятно, его только что освободили для меня. Он приковал мой ошейник к новому кольцу с болтом в задней стене и дал мне одеяло. Мне было немного грустно, что он не захотел видеть меня в своей постели или хотя бы у нее в ногах. Я сидела на корточках, сжимая одеяло, и смотрела на него снизу вверх, надеясь передать свою тоску взглядом. Мне хотелось протянуть руку, чтобы прикоснуться к нему, но я боялась. Это лицо было всё еще слишком чужим, чтобы догадаться, о чем он может думать. Затем он сделал жест одной рукой, опуская мою голову другой. Я поцеловала его ноги. Он похлопал меня, а затем исчез в полумраке.
Я долго не могла уснуть, что и неудивительно. Одеяло мало смягчало жесткий пол. Что более важно, у меня накопился огромный объем опыта для осмысления, слишком большой для одной измотанной и потрясенной рабыни. Мой уставший мозг отказывался отключаться. Я заново переживала сильную боль и удовольствие этого дня; и то, и другое всё еще задерживалось, запечатлевшись в моих нервах, в моей плоти. Прикосновения моего хозяина, его взгляд, казалось, выжгли на мне клеймо. Что на самом деле произошло между нами? Что это означает для завтрашнего дня, для следующего и для всех последующих? Чего он ждет от меня дальше? Как мне следует себя вести? Каково место тех двух других мужчин в этом доме? Мое понимание возможностей было пугающе зыбким, что заставляло меня с еще большей тревогой пытаться навести в этом хоть какой-то порядок. Если бы я только могла предвидеть, возможно, я бы лучше справлялась… как только я выучу язык…
Гарид лежал без сна в своей постели. В его памяти всплывали детали, которых он не замечал в тот момент: то, как его рабыня слегка мотала головой от страха, то, как ее ягодицы содрогались и сжимались под ударами плети, ее беспомощные маленькие ручки и ножки. Он видел ее тонкое предплечье, словно кукольное в его кулаке. Она бурно отреагировала, когда он сжал оба её соска, словно впадая в транс. Он вспомнил ее медленный взгляд снизу вверх, когда она стояла перед ним, как ее глаза наконец поднялись к его и застыли, как она пыталась отвести взгляд, но была беспомощно удержана. Со временем он хотел контролировать малейшее ее движение, даже не прикасаясь к ней, никогда не используя язык более сложный, чем тот, который он использовал бы для собаки.
  
Той ночью ему приснилось, что он собирается куда-то отправиться; он не знал куда, но было ощущение огромной значимости этой поездки. Он готовился к путешествию, собирал припасы, упаковывал контейнеры — и всё это одной рукой. Другая была прижата к его телу, сомкнувшись вокруг чего-то очень маленького. Наконец он посмотрел вниз и разжал ладонь. Там была она, свернувшись калачиком на его ладони, и смотрела на него снизу вверх.