Вороны

Когда он вернулся в палату, солнце уже готовилось к тому, чтобы начать садиться за горизонт. Подумать только, сейчас лето, погожие деньки, вокруг уйма возможностей отлично провести свое время, а Дима… Дима умудрился сломаться и попасть в место, о котором он никогда не думал всерьез. Как говорила его уже давно почившая бабушка – «никогда не зарекайся». Действительно.
Страшнее всего было ожидать ночи. Ночью в нем всегда вскрывалось что-то болезненное, виктимное, заставляющее чуть ли не лезть на стену от смеси тоски и безнадежной беспомощности, которые бурлили в нем кипятком.
  
Тем не менее, когда пришла ночь, Дима послушно лег вместе со всеми. Спать хотелось и не хотелось одновременно: хотелось потому, что новый день всегда свежее и объективнее ночи, а не хотелось – потому что он просто-напросто боялся заснуть в подобной обстановке, словно ему не было места здесь, он не предназначен для того, чтобы тут находиться.
Ночь он пережил плохо. Постоянно ворочался, постоянно нагревалась подушка под его головой, постоянно был слышен храп с дальней койки. Дима проспал от силы четыре часа, если ощущение времени не дало сбой на фоне всех происходящих событий.
Утром его разбудила медсестра, которую он прежде никогда не видел, и сказала, что через пятнадцать минут врач хочет видеть его у себя.
Что за врач, как зовут, как себя вести с ним – всего этого Дима не знал. Приняв помощь и согласившись лечь в больницу, Дима подписался на кота в мешке, и теперь ему предстояло столкнуться с теми вещами и людьми, с которыми он не знал, как правильно взаимодействовать, учитывая то, что взаимодействовать с кем бы то ни было ему вообще не хотелось.
Разбудившая его сотрудница проводила Диму до кабинета, находившегося рядом с лестничной клеткой, доступа к которой не было – она оказалась заперта на ключ.
Дернув дверь на себя и открыв ее, он выжидающе застыл на пороге. В кабинете за столом сидел пожилой мужчина с круглыми очками на носу. Он сразу окинул взглядом вошедшего и, словно испытывая его на прочность, замер, не говоря ни слова, мол, так-так, кто это тут у нас.
– Дима? – наконец сказал он. – Заходи. Присаживайся.
Дима осторожно прикрыл за собой дверь, подошел к одному-единственному стулу, стоящему возле рабочего стола, и сел на него, волнительно отводя свой взгляд.
– Меня зовут Павел Илларионович. Первое время, до выписки, ты будешь находиться под моим наблюдением, – приступил к знакомству врач. – Как спалось?
Данным вопросом Дима был поставлен в тупик. Зачем вообще спрашивать, как спалось?
– Нормально, – буркнул он.
– Неправда. Ладно, оставим это, – Павел Илларионович махнул рукой. – Лучше поговорим о том, почему ты здесь оказался. Сейчас я буду говорить некоторые факты, твоя задача подтверждать их, если они верны, или отрицать в случае их неверности. Договорились?
Дима слабо кивнул.
– Твои родители, по словам Петра Николаевича, говорят, что в вашу последнюю встречу ты вел себя крайне агрессивно и чуть не ударил отца, что тебе не свойственно.
Дима силился вспомнить события последних двух дней и понял, что фраза врача не так далека от реальности.
– Правда.
– Гм, идем дальше. Когда тебе вызвали помощь, ты признался, что не хочешь жить, тем самым подтверждая наличие суицидальных мыслей.
– Да.
– Ты сам согласился лечь в больницу, тебя никто не подталкивал. А это значит, что ты понимаешь, что с тобой происходит что-то неладное.
– Да.
– Чудно. Хорошо, что ты способен это признать, – Павел Илларионович в расслабленном, немного фривольном жесте закинул ногу на ногу и крутанулся на стуле, подбирая слова. – Твои анализы достаточно неплохие. Кто-то из твоих родственников склонен к депрессии и прочим расстройствам?
Учитывая, что из родственников у него имелись только родители и живущая за Уралом тетя, выбирать было особо не из кого, да и те всегда отличались завидной стрессоустойчивостью.
– Нет, – отозвался Дима. – Таких нет.
– Скажи, Дима, тебе в детстве ставили какие-нибудь диагнозы, о которых ты считаешь, что мне стоит знать?
Задавая вопросы, Павел Илларионович ни на секунду не отвел взгляда от Димы. Было понятно, что он его изучал, пытался выявить всякие причины и предпосылки, и самому Диме от этого было, откровенно говоря, не по себе.
– Мне ставили ВСД. Больше ничего.
– ВСД, – задумчиво повторил врач. – Вполне предсказуемо.
– Предсказуемо? – это был первый вопрос, который Дима задал впервые за долгое время.
– Вегето-сосудистая дистония – некорректный, очень расплывчатый диагноз. ВСД – это клинические проявления самых разных заболеваний и расстройств. Ни один уважающий себя специалист не поставит этот «диагноз», потому что в противном случае нередко пациент даже не будет знать о том, что с ним конкретно. Твой случай далеко не первый. Однако еще должны быть какие-то внешние усугубляющие факторы. Возможно, ты подвергался стрессу из-за каких-нибудь неблагоприятных событий?
– Например? – бесцветно спросил Дима.
– Например, умерла любимая собачка, поссорился с близким человеком. Или ты просто столкнулся с какими-либо серьезными проблемами.
– Постоянные ссоры с родителями считаются серьезной проблемой?
– Смотря какая степень зацикленности на ней, – Павел Илларионович пожевал нижнюю губу в раздумии.
– Большая, полагаю.
– Из-за чего же у вас разногласия?
– Это обязательно говорить? – допрос явно Диме не нравился. – Я имею право на неприкосновенность личной жизни?
– Голубчик, как же мы тогда поможем тебе? – удивился мужчина. – Впрочем, ладно. У тебя будут встречи с психологом, и я уверен, что Дарья Ивановна сможет найти к тебе подход. Она чудесный специалист. Что на счёт суицидальных мыслей? Ты все ещё находишься под их влиянием?
– Да.
– У тебя были попытки самоубийства?
Если не считать, что жизнь – это сплошное самоубийство, то ответ на заданный вопрос был бы отрицательным, но Дима вспомнил про историю с мотоциклом и с опаской поднял взгляд на врача, чтобы сознаться.
– Была. Одна.
– Лезвие? Мыло и веревка?
– Хотел, – отрывисто выговорил Дима, не зная, куда себя деть после всех этих откровений, – разбиться. На мотоцикле.
– Гонщик?
– Что-то вроде того.
– Значит вот как мы поступим, – Павел Илларионович кратко постучал ладонями по столу. – Пока походишь на капельницы, попьёшь таблетки, позанимаешься с психологом. Будешь продолжать ходить ко мне для отслеживания результата. Сейчас можешь идти – скоро завтрак.
– Скажите, – Дима несколько обеспокоенно поерзал на стуле. – Какой у меня диагноз?
– А ты шустрый, – по-доброму усмехнулся врач. – Мы ещё понаблюдаем за тобой недельки две, а там уже все точно будет известно.
Из кабинета врача Дима вышел опустошенный. После их разговора все ещё сильнее запуталось. Дима не знал, что с ним, и этот вопрос донимал его больше всего. Возвращаться в палату не хотелось, поэтому он побрел до другого конца коридора, чтобы осмотреться.
Как оказалось, это был не чисто мужской стационар – палаты женской половины находились чуть дальше. В основном там числились молодые девушки и пару женщин пожилого возраста.
Пациенты сновали туда-сюда по коридору, словно они как и Дима не могли найти себе места, а может, просто со скуки. Некоторые сидели на удобных диванчиках, кто-то смотрел телевизор, что расположился на стене.
Первый миф об ужасных условиях психиатрических клиник был благополучно развеян: тут никого не привязывали к кровати, не одевали в смирительные рубашки, не пичкали насильно сомнительными препаратами, нигде не раздавались натужные крики безумцев. Это больница оказалась всего лишь мирным, немного старомодным стационаром, где лечились люди, которые однажды просто не смогли помочь самим себе. В этом не было ничего постыдного, Дима это понимал. Он мог принять болезни других, но только не свою. Пока что не свою.
  
– Осваиваешься? – раздался за его спиной вопрос. По смешному высокому голосу Дима понял, что тот самый «Сеня».