Вороны

– Ну как ты? – поинтересовалась Уля, улыбаясь во весь рот. – Лично я лечу.
– Я тоже. Это так… – Дима взял паузу, подбирая верное слово. – Это так приятно.
– Вот ты где! – звуча громче музыки пробасил подошедший Саша. – Ты вообще нормальный? Я ищу тебя уже сорок минут.
Саша внимательно посмотрел на глупую беспричинную улыбочку Димы и наклонился, оценивая его взгляд.
– Эй, что это с тобой? У тебя зрачки очень сильно расширены.
  
– Да.
– И ты выглядишь странно.
– Да.
– Что ты принял?
– Перестань быть курицей-наседкой, – Дима хотел продемонстрировать раздражение, однако его хватило только на грозность в голосе, в которую он сам даже не поверил.
– Так, мы идём домой. Сегодня я заночую у тебя, чтобы больше никаких фортелей не выкинул.
– Саша, иди к черту, а? – почти добродушно послал его Дима. – Ты не сдвинешь меня с места. Я никуда не пойду.
Саша ещё с минуту нависал над его развалившимся по дивану телом и его взгляд то и дело бегал от Димы до его новой знакомой; было отчётливо видно, что он не одобрил ее, и неважно, что она пока и слова не проронила – только смотрела своими ненормально расширенными зрачками.
– Я действительно не собираюсь сдвигать тебя с места, не мое это дело, но поверь, потом, когда оклемаешься, ты будешь об этом жалеть.
– Это угроза?
– Понимай как хочешь. Я ухожу.
И правда – Саша ушёл. Дима не почувствовал ничегошеньки: ни укола совести, ни стыда, ни тоски – а просто непроизвольно переключил внимание на более интересные «объекты».
Уля сидела рядом с ним и давила блаженные улыбочки. Впрочем, как и сам Дима.
Уля продолжительно погладила его по руке, а затем нашла его ладонь, чтобы сжать ее и потянуть за собой.
– Пошли танцевать! Танцева-а-ать хочу-у-у.
– Предупреждаю, я о-о-очень плохо танцую, – по-певчески протяжно, растягивая гласные, ответил Дима.
– Тогда старайся не опозорить меня, – подмигнула она.
Они протиснулись в середину танцпола. После этого – пустота.
Дима помнил, как, поддавшись горячечному угару, танцевал, что есть силы. Его движения были странными, ломаными, но ни он сам, ни окружающие не замечали этого. Все были заняты только собой, своим телом, своим видом. Дима растворился в этом тяжелом, мускусном воздухе – этот воздух был похож на яд с помесью чужого пота и спиртного, и Дима вдыхал его, как вдыхает в себя наркоман кокаиновую дорожку. Улю он потерял где-то в толпе.
«Пускай, – думал он беспечно, – пускай идет».
Ему хотелось касаться всех людей на танцполе, которые были ему приятны. Жажда к тактильности возросла в несколько раз, все ощущения обострились, и органы, которые обычно тихо и стабильно работали, сейчас начали работать еще активнее, с большей отдачей, да так, что Дима ощущал их внутри себя при каждом движении. Хотя, возможно, ему так казалось. Он понимал, что это действие наркотика, но до чего же приятно было окунуться в это марево с головой. Его трогали какие-то девицы, увлекая в их узкий круг, а он был рад поддаться.
Чуть позже позвонила Соня, чей звонок он чудом услышал на фоне басящей танцевальной музыки. Пришлось отойти в уголок, чтобы поговорить.
– Дима, ты вообще что творишь? – послышался то ли злобный рык, то ли агрессивный рев по ту сторону трубки. Скорее всего, Диме показалось, так как Соня никогда не выпадала в бешенство. – Посреди ночи мне звонит Саша и говорит, что ты упоролся с какой-то девкой в ночном клубе. Повторяю еще раз – что. ты. творишь?
– Какая гиперопека, – оценил Дима, не вполне понимая, что за него беспокоятся.
– С каких пор ты принимаешь наркотики? С каких вообще пор ты начал вести себя так?
– Как «так»? – удивительно, но Диму задело это очередное замечание.
– Как конченный мазохист, который не ценит самого себя.
– Ты ничего не знаешь.
– Так позволь мне узн…
Дима просто скинул звонок и полностью отключил телефон.
На этом воспоминания обрывались.
Он очнулся на диване того же самого клуба, но не потому, что в организме сработал «будильник», а потому, что кто-то настойчиво пинал его ногу.
– Вставай, говорю, – послышался басистый голос.
Дима открыл глаза. Стоило ему это сделать, как он тут же пожалел об этом. Голова гудела, в ушах шум, во рту словно кошки нагадили. И общее состояние оставляло желать лучшего.
– Я думал, ты помер. Выметайся давай, – охранник принялся тормошить его за плечо. – Клуб закрыт.
– Да понял я, понял, – раздраженно отмахнулся Дима, вставая на ноги.
Выйдя из клуба, он сразу же погрузился в морозное утро. Все, что было ночью, теперь казалось ему сладкой, приторной фальшью. Блажью, с помощью которой он пытался обмануть самого себя. Какой был во всем этом смысл, если проснувшись, Дима вновь оказался разбитым вдребезги, какой смысл, если он вновь впал в смятение и только и думал о том, когда же это, наконец, закончится.
Пока он брел, отекший и на нетвердых ногах, по улице, город начинал постепенно просыпаться: мимо проезжали машины, на пути встречались редкие люди, которые окидывали Диму настороженным взглядом. Утренняя Москва больше не вызывала в нем той отрады, которую он испытывал когда-то. Все эти бесцветные высотки выглядели уродливо, а мелкие здания вызвали в нем отвращение, словно этот когда-то горячо любимый им город стал для него неузнаваемым, чужим.
Дима мог представить, как он сам сейчас выглядит, но не хотел, словно даже на такую мелочь затрачивалось огромное количество энергии.
В голове билось только одно: «что же я творю?». Ответа не было.
Слезы начали вскипать на глазах от собственного бессилия, которое словно в разы выросло после сегодняшней проведенной в дешевом экстазе ночи. Ему было тошно от себя и тошно от мира, и это отношение никак не обосновывалось и не анализировалось им – просто чувствовалось. Сейчас он вообще был ходячим сгустком нервов, если не бомбой: фитилек давно подожжен, остается только наблюдать, как он приближается к необратимому. Дима отчаянно хотел, чтобы необратимое наступило, потому что в таком случае он перейдет к самому пику, после которого всегда неизбежно начинается спад, и вот тогда, может быть, он вдохнет полной грудью. Может быть. Одна маленькая вероятность.
День начинался и Дима жалел только об одном – что он не сгорел с первыми лучами солнца.
Насколько аморален в этом мире безупречном, чистом и правильном 
Дима так и не пошёл домой. Он гулял по Москве, уперев взгляд в землю и сталкиваясь с идущими навстречу прохожими. Раньше он всегда смотрел вперёд, предвосхищая новые лица и новые виды города, а сейчас просто-напросто не видел в этом необходимости, смотря себе под ноги. Он снова был весь в себе, потерялся внутри собственного «я», которое было размыто дождем горечи и приливами отрицания.
Дима все бы отдал, лишь бы оказаться сейчас в чьих-то заботливых руках, которым не все равно, что с ним, почему с ним, как давно с ним. Конечно, эти «чьи-то» руки принадлежали Соне. Он не подумал ни о родителях, ни об Алисе. В сознании всплывало только одно имя – Соня, и Дима зациклился на нем, как умалишенный.
Соня поймёт его, всегда понимала. Она была для него тем ангелом-хранителем, каким не смогли для него стать собственные мать и отец.
Ноги сами привели Диму к ее подъезду. Его лихорадило – не телом, а душой, – и в этой лихорадке он маниакально воспроизводил в воспоминаниях моменты, когда Соня была рядом с ним, когда он мог рассказать ей о чем угодно, а она могла рассказать о чем угодно ему.
Дима с надеждой набрал цифры на домофоне. Спустя десять секунд навязчивой трели Соня подняла трубку.
  
– Это я, – прохрипел Дима, лбом касаясь металлической двери, словно только так он мог удержаться на ногах.
Дверь открылась.
Он, обессиленный и истощенный, еле добрался до третьего этажа. Господи, как же хреново ему было.
Соня встретила его в квартире в джинсах и домашней рубашке. Он помнил эту рубашку – у Сони она была с десятого класса школы, поэтому при виде ее у Димы внутри загорелся теплый огонек, но его было недостаточно, чтобы осветить всю черную пустоту, что засела в нем и укоренилась сорняком. В один миг он вспомнил все хорошие моменты, связанные с их общим детством, и, зацепившись за эти мысли, Дима готов был, как ненормальный, накинутся на нее и никогда не отпускать. Почему она вдруг сделалась такой важной для него? Почему именно сейчас? Здравая часть сознания не была уверена в том, что он поступил правильно, придя к ней, потому что он пришел в состоянии болезненной нужды, а это никогда не заканчивалось хорошо еще ни с кем.