Кицхен отправляется служить (СИ)

Киара понял. И на парня поглядел уже с жалостью. Где ж его-то так угораздило?
— А ты поможешь? — спросил он.
— Попробую. Но, если не получится, он умрёт.
— Ну… будет нехорошо, конечно.
И про коз не договорили. Киара утром кое-что глянул, вот просто ради интереса, вспомнилось, что в «Сельскохозяйственном вестнике» встречалась статья о новой породе. И закладку сделал.
  
На обсудить.
Ещё бы эля взять.
Рыбки вяленой. Правда, вряд ли приличные барышни обсуждают пуховых коз под эль с рыбкой.
Ладно, авось и не помрёт.
— Но и оставлять, как есть, нельзя. Видишь? — матушкин палец прочертил линию от одного пятна к другому, которое появилось между рёбер, и третьему, ниже. — Это изменения, которые начались в теле. Он перерождается.
— Во что?
— Вот тут не скажу. Возможно, тот, кто это сделал, и знал. А может, не знал, но просто воспользовался мёртвой кровью, чтобы и его привязать, и самому остаться свободным. Это у него спрашивать надо, — матушка отступила. — Так, зажигай свечи и уходи.
— А…
— Киара, ты тут лишняя, но вот если принесёшь кое-что из своих зелий, я думаю, будет уместно. Иди, и не входи, пока не позову.
Киара вышел.
Задрал подол, раз никто не видит, и ногу поскрёб. Поморщился, потому что треклятый чулок опять как-то взял и порвался на левой ноге. А на правой всё норовил сползти, несмотря на подвязки. Но это потому что чутка перекручен. Киара честно пытался утром натянуть его ровно, но не получилось.
И почему он нервничает?
Посторонний же тип. И прибыл не случайно. И вообще всё тут не случайно. И даже если помрёт… ну, что-нибудь да придумают. В конце концов, можно лошадь в лес отвести и сказать, что капитан умчался совершать подвиг… тело, правда, останется.
А с телом и вопросы.
Значит, тела не останется. Вон, у кромки молодой осинник вечно голоден. Если чуть помочь, то утянут, укроют и так, что никто не найдёт. Хотя думать об этом было неприятно.
Низкий матушкин голос, пробившийся сквозь запертую дверь, пробрал до мурашек.
Эликсиры.
Надо принести эликсиры.
Исцеления. Был у него один, опытный, на первой пробе лотоса. Этот мёртвого, может, и не подымет, но смертельно больного — вполне. А ещё укрепляющих взять.
Да, глядишь, и выживет.
Даглас лежал.
Он чётко знал, что лежит. И что умирает, потому что из груди его тянут нить. Кто? Глаза получилось открыть с трудом, да и не открыть, так, слегка приподнять отяжелевшие ресницы. Но и этого хватило, чтобы увидеть белые тонкие пальцы, что вытягивали чёрную-чёрную нить, чтобы смотать её в клубок.
А ещё был голос.
Он мурлыкал песенку, кажется, колыбельную, и Даглас бы слушал, если бы не боль.
— Тише, — велели ему, и ледяная рука легла на лоб. — Сам виноват.
В чём?
Хотя, наверное, виноват. Всегда был. С самого появления на свет, потому что матушка не успела ещё оправиться от предыдущих родов, но амулет подвёл. Вот она и мучилась, пока его носила. А потом, рожая, едва не умерла. И вообще она на девочку надеялась, а тут он.
— Вот бестолковый, — сказал тот же голос. — И кто ж тебе этакие дурные мысли в голову вложил?
И опять за ниточку потянула.
Мысли…
Никто не вкладывал.
— Ты лучше расскажи, что тебе от Каэр надо.
Он бы рассказал. Но не может. Клятва держит. Если Даглас заговорит, то умрет.
— Ты и так умрёшь, — спокойно ответил голос. — Так что какая разница?
Действительно.
Никакой.
Точнее… разница есть.
— А ты… — говорить было тяжело, потому что чёрная нить скрепляла Дагласа изнутри. Она проходила через руки и ноги Дагласа, связывая их. И он сам был как ярмарочная кукла, послушная кукловоду. Но если постараться, то говорить получалось. — Ты… доложишь. Должен. Измена. Предательство. Каэр убрали. Перевал. Танерийцы готовятся напасть. Крепость не выстоит. Плохое состояние. И…
— Тише, — голос был безмятежен, а ледяная рука снова за нить дёрнула, ослабляя. — Не спеши, мальчик.
— Их убьют… здесь… камни… надо очаровать… наследницу. Жениться. Камни. Добыча… я должен… обещал.
— И как? Выполнишь.
— Я ж умру.
— А если выживешь?
Издевается этот голос, что ли?
— Нет, — Даглас закрыл глаза. Всё равно смотреть, кроме как на нить, не на что. — Хорошая… девушка. Умная. Красивая. Спрятать надо. И предупредить. Крепость… измена… королевской службе… доложить. Это… герцог… он не главный… он просто жадный. И пользуется. Кто-то другой. Всё придумал другой. А герцог решил, что может влезть. В игру. Чужую. Он клятву взял. С меня.
— Какую?
— Молчать. Исполнять… не помню, — Даглас с ужасом осознал, что действительно слова клятвы, которую он приносил, исчезли. — Верность. Ему верность. И что-то ещё. Герцог знает. Герцог Ал… Аллен ат… — имя застревало в горле, но Даглас его вытолкнул. — Ат Доннах…
Нить натянулась до предела.
А потом раздался звон. Как будто там, внутри, она, не выдержав натяжения, взяла и разорвалась. И значит, Даглас действительно умер. И правильно.
Иного он и не заслужил.
— Киара! — крик матушки застал на лестнице, и Киара, матюкнувшись, бросился на зов. Только треклятую туфлю из тех, которые по заверению Карла «почти без каблука, ты и не почувствуешь» вдруг повело влево, и следом повело ногу, и туфля эта с ногой вместе скользнула по ступеням, заставив отшатнуться, нелепо взмахнуть руками.
Киара попытался зацепиться за перила, но правой рукой он прижимал коробку с зельями, а на левой была шелковая перчатка.
В общем, зелья ему удалось сохранить, прижав коробку к груди. А вот перила хрустнули.
И в ноге что-то тоже хрустнуло.
И кажется, он сел задом на ступеньку, причём с размаху, отчего из глаз брызнули слёзы.
— Киара, что ты… ах, дорогая, — матушка оказалась рядом, как обычно. — Болит?
— Он умер? — просипел Киара, не зная, что именно более обидно — падение или то, что Даглас всё-таки умер.
— Нет, конечно. С чего бы? Спит. Намаялся, бедолага.
— А кричала ты зачем?
— Я сперва тихо звала, но ты не слышала, потом громче. Потом уж пришлось… просто надо его перенести.
— Куда?
— Куда-нибудь. Лучше всего в его покои или хотя бы в другую гостиную. И чтобы ты посидела рядышком. Не дёргайся. Как ты умудрилась-то?
— Лестница скользкая, — пожаловался Киара. — И ещё каблуки эти дурацкие! Я говорила, что мне не нужны каблуки!
— Никому они на самом деле не нужны.
— Тогда зачем их носят⁈
Нога ныла, и боль нарастала, намекая, что это всё неспроста. Матушкины пальцы сдавили щиколотку.
— Потому что так принято. И осанка меняется, — ответила матушка Анхен. — Связки повредила. Плохо, но поправимо. Давай, опирайся на моё плечо. Сперва тебя доведём. Потом и его. Не спеши, тут уже позову кого из наших. А унести надо и подальше. Заклятье оказалось на диво поганым, и сидело крепко. Так что там моей волшбой вся гостиная провоняла. Дня два придётся проветривать, если не больше. И хуже, что любой мало-мальски приличный маг поймёт, что ведьма чаровала. И вопросы возникнут.
Логично.
— Тогда давай… — он задумался. — Нет, в мою лабораторию точно лишнее. К Киц… тоже не надо. Не воскресим потом, если чего не того потрогает. Ну да, его комната — лучший вариант. Кстати, а что мы скажем, когда очнётся?
— Именно об этом я и хотела с тобой поговорить, — матушка сдавила ногу. — Так, кое-что я сделаю, но постарайся не наступать дня два-три.
— Туфли я больше не надену.
— По дому и в чулках можно, — согласилась матушка. — Главное, аккуратно. И не бегай, Киара! Тебе ж не пять лет! Приличные юные дамы не носятся, сломя голову.
  
— Угу… так что там…
— А там очень интересно, дорогая. Очень… надо будет письмо написать. Предупредить.
— О чём?
— О том, что в крепости может быть небезопасно. Мне ещё с Донналом переговорить надо. И с Новой… там всё, как понимаю, сложно и неоднозначно, но да, юношу прислали не просто так, а с определёнными намерениями.