Кицхен отправляется служить (СИ)

А назад Даглас ехал уже в экипаже целителя, надеясь, что не опоздает.
Дядя прожил ещё семь лет. И каждый год жизни обходился в тысячу золотых, которые пришлось занимать. Но и пускай.
Об этом долге Даглас не жалел.
И его уже почти выплатил.
— Туар вроде как мог и при дворе остаться. Как-никак родич королю… — Персиваль, к счастью, в душу не полез, да и в целом-то ничего, кажется, не заметил.
  
И к лучшему.
Не стоит обманывать себя заявлениями о дружбе. Нет у Дагласа друзей. И никогда-то не было.
— … но сам на фронт вызвался. Я бы вот тоже пошёл, — Персиваль чуть покачивался в седле. — А там и угораздило. Попали в засаду, в общем, говорят, что не сами собой, а сдали их. Тогда Пятый пехотный почти весь полёг, и кавалерийский тоже. Ну и про Туара думали, что всё… танерийцы магов в живых не оставляют. Да и наши тоже.
Даглас кивнул. Знал.
Да и кто не знал-то?
— Вот… а прошло месяца два и нашли его. Сам к людям вышел. Сперва чуть не прибили, приняли за оборванца. Туар всё это время по лесам скитался. То ли не помнил, кто и откуда, то ли просто вот… бывает, что от контузии мозги наизнанку выворачивает.
Бывает.
Целитель рассказывал. Как-то так получалось, что он, пожилой и спокойный тэр Урхо, разговаривал в основном с Дагласом. И о дяде, и о дедушке.
И о деньгах.
Отец вот страдал. Матушка плакала и тоже страдала. Дед угасал, окончательно утратив интерес к жизни. А кому-то было надо всем этим заниматься. У Дагласа худо-бедно получалось.
— Когда разобрались, что и вправду герцог, а не шпион, доставили во дворец, само собой… в общем, там и выяснилось, что у него с головой беда. Не, не буйный, но вбил себе в голову, что свиньи должны служить в армии.
— Это как?
— Ну, вроде создаст химер, чтоб как свиньи, но здоровые и злые. И чтоб на них огнемёты ставить. И что свиньи умные, хитрые, живучие… что свирепей зверя нет.
— Не скажу, что он не прав.
— Чего? — Персиваль привстал на стременах.
— Ты когда-нибудь с диким кабаном сталкивался?
— Не-а, — Персиваль покачал головой. — Мы на благородную дичь охотимся!
— Олени, что ли?
— А то…
— Олень — это другое. А свинья… матёрый секач и мага положить способен.
— Да ну!
— Ну да, — отозвался Даглас. — Он весит побольше твоего оленя, а нрав такой, что от охотника бегать не станет. Развернётся и на тебя пойдёт. Бивни у секачей острые, они ими землю копают, вот и точат, что твои клинки. Лошади брюхо на раз вспорет. Добавь толстую шкуру, которую не всякая пуля пробьёт. И слой жира под ней. В нём та, что пробьёт, в этом жиру увязнет намертво. Кость черепа толщиной с палец, куда там броне. И живучесть при том удивительная.
— Как-то это звучит… — Персиваль поёжился.
— А то. Ещё они умные. Кабан — не волк, его флажками не обложишь. Сметёт и не заметит. С него станется по дуге охотника обойти и сзади ударить. Так что прав твой герцог.
— Да не мой он… и вообще, я только со слов отца знаю. Он тогда ещё при дворе служил. Ну и говорил, что этот вот герцог, что перемкнуло его крепко на свиньях. Что ни о чём другом говорить не мог. Над ним и начали потешаться. Потом и откровенно. А он бесился и на дуэль, значится, весельчаков, вызывал. А вот как боец он отличный оказался. Только остановиться не умел. Прям как кабан твой… в общем, после пятого трупа король лично запретил ему участвовать в дуэлях. Вроде как война идёт, а маги не врага бьют, а друг друга.
Об этом постановлении, в своё время наделавшем немало шуму, Персиваль читал. И в данном случае, честно говоря, был совершенно с государем согласен. Вопросы чести можно отложить и на послевоенное время. Или вообще решать как-то иначе, что ли.
— Но кличка прижилась. И так-то… народ у нас порой… перебарщивает, — Персиваль покрутил рукой. — Посмеивались. Шуточки шутили… вот… ну он тогда и уехал.
— Сюда.
— Ага. Тут аккурат с Каэрами несчастье приключилось, вот король и отослал, чтоб, значит, за комиссией следил и вообще. Думал, что на свежем воздухе мозги у родственничка нормально заработают. Или просто спровадил от греха подальше. А тот возьми и останься.
Разумно.
Даглас и сам бы остался.
А что, места красивые. И воздух действительно свежий, хороший.
— Усадебку прикупил, обустроил. И в столицу ни ногой. Вот двадцать лет тут и живёт, если не больше. Ты это, только, если чего, про свиней не заговаривай, ладно?
— Не буду, — с лёгкостью пообещал Даглас. В конце концов, он очень надеялся, что разговор не займёт много времени.
А там герцога со всеми его странностями можно будет выкинуть из головы.
— С Каэрами, к слову, тоже всё интересно вышло, — Персиваль явно не собирался замолкать.
— В каком смысле?
— А в прямом. Вот скажи, как они в один день, считай, все и дома оказались? — Персиваль флягу потряс и убрал, не приложившись. — Чтоб… жарко.
— Воду будешь? — Даглас протянул свою, не сомневаясь почти, что Персиваль откажется.
— О! Спасибо, дружище… отец сказывал, что история на диво тёмная. Каэры ж всегда служили Короне. Тем и держались. Она защищала их. А они, стало быть, границы державы. Боевые некроманты — это ж тебе не кот чихнул! И тут война война, пусть который год кряду, пусть уже и вялая, и все говорят, что того и гляди мир заключат.
Но пока ещё мира нет, а война, хоть и вялая, но идёт. Боевые же некроманты, вместо того, чтобы отправиться на фронт, где им самое место, собираются всей семьёй в усадьбе?
Действительно, странно.
Очень.
Праздновали что? Но что?
— А он не говорил, — осторожно поинтересовался Даглас. — Почему так вышло?
— Так-то мы не особо ладим… женить меня он собрался!
— А ты был против?
— И был. И есть. И буду!
— Почему?
— Ну посмотри на меня! — Персиваль хлопнул себя по груди. — Где я, и где женитьба? Вот зачем делать несчастной одну женщину, когда можно сделать счастливыми многих⁈
Вопрос был своеобразным, но задуматься заставил.
— А в последний раз, когда виделись, старик вовсе пригрозил наследства лишить. Но пока лишил только содержания.
Надо же.
Странно, что и у других людей бывают проблемы с родственниками.
— И как ты теперь?
Жизнь Персиваль вёл совсем не ту, которую можно позволить себе за гвардейское жалование.
— Мир не без добрых женщин, дружище…
И сказано это было легко.
И…
Нет, назвать Персиваля альфонсом нельзя, но… а как его назвать-то тогда? И как назвать самого Дагласа, который, ещё не будучи знаком с девушкой, уже твёрдо намерен на ней жениться? Точнее на её приданом? Мерзко. И вода вкус этой мерзости не смывает.
— Так вот… уж не помню, с чего вдруг он про Каэров вспомнил… то ли знаком был с кем, то ли даже дружил. Хотя вряд ли. Характер у него на диво поганый. Но и ладно. Главное, что сказал так… — Персиваль наморщил лоб и палец упёр, действием помогая работе мысли. — Приказ был. На отпуск. Всем. Они ж к разным частям приписаны были, поэтому никто особо не удивился. Всё ж, вроде как, к миру шло. А люди притомились.
И когда пришло разрешение, то сомневаться не стали. Мигом отбыли домой.
Как те четверо, которые отбыли в крепость.
И… знал ли герцог?
Что он вообще знал, кроме того, о чём рассказал Дагласу?
— Ну а там и жёны, значит, обрадовались, и родня близкая. Как же, этакое диво. Отпуск короткий, все и поспешили… на свою голову.
Персиваль палец убрал и повернулся. И произнёс совсем иным, серьёзным тоном.
— Так что аккуратнее, дружище…
— В смысле?
— Ну… тогда прибыли. Сейчас отбыли. Как бы не случилось чего-нибудь этакого…
И хохотнул, перевесился, хлопнув по плечу.
— Да ладно тебе! Я ж так… шучу! Ты бы видел свою рожу, Дагги! Тоска и обречённость! А знаешь, почему?
  
— Нет!
— Потому что бабу тебе найти надо! Такую, хорошую… чтоб впендюрить и радоваться! И тогда-то и жизнь наладится. Помню, познакомился я как-то с одной…