Из пыли и праха
Марлоу захлестнул внезапный ураган любви, страха и надежды — захлестнул с такой силой, что даже ослабли ноги. Он потер глаза, думая, что бы ответить. Он хотел уверить друзей в том, что всегда знал, что они не бросят его, хотел сообщить, что он здесь, что он ждет. Потом подумал о докторе Бергасте, о том, что тот сказал про нарастающую силу Первого Таланта. И тут ему показалось, что свет в зеркале померк, хоть Чарли и продолжал стоять на коленях с прижатой к глади ладонью. Марлоу знал, что приходить сюда опасно, опасно как для Чарли, так и для любого из его друзей. Особенно сейчас, когда тут бродят другры и карикки и заперт Первый Талант. Их быстро поймают и сожрут.
И он покачал своей маленькой головой. Он стремился предупредить Чарли, но слова не шли.
— Не приходи сюда! — увещевал он друга. — Не приходите! Не надо!
Сон угас. Марлоу открыл глаза и увидел серый свет мертвого мира.
Спина болела. Повернувшись набок, он заметил в нескольких шагах от себя доктора Бергаста, вглядывавшегося в призрачные очертания поместья Карндейл. Даже с такого расстояния можно было различить медленно копошащуюся стену карикков. Сердце его наполнилось жалостью.
Поднявшись, он подошел к доктору Бергасту и сел рядом. Над озером вдалеке кружила костяная птица. Марлоу сжал кулаки.
— Ладно, — сказал он хрипло. — Я помогу вам остановить Первого Таланта.
Бергаст не сразу пошевелился. На спине у него сквозь желтые лохмотья снова сочилась кровь.
— Ты же понимаешь, что выхода может и не быть, дитя? — спросил он. — И что ты можешь оказаться запертым здесь навсегда?
— Я понимаю, — ответил Марлоу.
Бергаст наконец-то повернулся.
На лице его не отражалось ни капли доброты. Голубые глаза светились ненавистью, и на мгновение Марлоу увидел перед собой прежнего доктора Бергаста из института, который, нисколько не смущаясь, ранил его на краю орсина, чтобы его кровь привлекла другра. Того, кого полностью поглотила лишь одна цель.
— Хорошо, — тихо произнес тот.
Дверь в центре мира
36. La Belle Époque
[12]
Чарли очнулся от беспокойного сна на борту пассажирского лайнера. Ему снова приснился Марлоу. Худой, сияющий, с искаженными очертаниями и словно стоящий за темным стеклом. Поднявшись с койки, Чарли выглянул в иллюминатор, в черноту ночи. Далеко в воде отражались огни. Он протер стекло рукавом. В каюте было холодно.
— Это Марсель, — сказала Элис с бледным лицом, сидя на стуле у двери, в темноте. Казалось, будто она никогда не спала. — Мы встанем на якорь вдали от берега и высадимся утром. Лучше тебе еще поспать. До Парижа потом долго ехать на поезде.
Чарли прижался лбом к прохладному стеклу и закрыл глаза, ощущая гул пароходных двигателей, слабый и ровный, как биение чудовищного сердца. Рядом на другой койке храпела Рибс, перекинув руку через край. Чарли старался не думать о Комако и о том, что она рассказала про Темного Таланта. Всю жизнь ему говорили, что делать, как себя вести, как жить, и он понял, что лучше не прислушиваться к чужим словам. Эта жизнь — его собственная. Он не верил в предназначения, не верил в предсказание обезумевшего от жажды крови глифика, не верил в будущее, в котором он причиняет боль тому, кого любит. Он достаточно знал себя, чтобы понимать, что такого не будет. И все же той ночью, когда Ко рассказала ему, что видела именно его в образе устраивающего бойню Темного Таланта, он едва заснул. Потому что знал, что у испорченной пыли есть свои желания и потребности.
И все же он ощущал, что, не считая заражения, внутри него что-то изменилось, и постепенно начал понимать, что, сам того не зная, всегда был частью чего-то большего. Что его отец служил Клакеру Джеку, а потом предал его. Что каким-то образом передал ему талант. И что теперь он может не только исцеляться, но и привлекать к себе пыль. Да и сны его стали более яркими и красочными, как у глифика.
В нем пробуждались новые таланты, хотел он того или нет.
Он не делился своими сомнениями ни с Элис, ни с Рибс. Он словно вернулся в то время, когда жил на Миссисипи и надеялся, что если он не будет слишком много думать о происходящем внутри него, то все оставят его в покое и позволят притворяться, что он нормальный человек. Вместо этого он задумался об орсине и о монастыре, который они искали.
Потянувшись к шнурку на шее, он рассеянно повертел в пальцах кольцо.
— Элис? Как ты думаешь, какая она, Аббатиса?
— Она сама называет себя Аббатисой, — фыркнула Элис. — А ты как думаешь, какая она?
— Наверное, опасная.
— Заноза в заднице, вот она кто, — пробормотала Элис, надвигая шляпу на глаза. — Все они такие.
Сон к Элис не шел. Она поглядывала то на Чарли, то на Рибс, с беспокойством думая о том, как они изменились со времен Карндейла. Так она сидела допоздна, сложив руки, засунув под мышку маленький смешной пистолет Коултона и прислушиваясь к шагам за дверью каюты.
Утром они высадились в Марселе, прошли через таможню и купили билет на вокзале. Проехали Лион, затем Осер и, наконец, оказались на мрачных окраинах центра мира — Парижа.
Чарли заметно переживал, не понимая, как относиться к своему новому состоянию. Конечно же, Элис знала про испорченную пыль, знала, что эта пыль причиняет Чарли боль и заставляет его чувствовать неловкость перед ней, Элис, перед ними всеми. И он изо всех сил пытался скрыть свои переживания, боясь, что все отвернутся от него, если догадаются, что происходит с ним на самом деле.
Но она и сама прекрасно знала, каково это — когда порча хоть немного разъедает тебя изнутри. И глядя на Чарли, боялась увидеть в нем свое отражение.
Иногда она стояла над ним ночью, следила за его дыханием и вспоминала мальчика, которым он был всего полгода назад, мальчика, который, с одной стороны, ничего не знал о мире, а с другой — знал слишком много, больше, чем многие люди узнают за всю свою жизнь. Знал о жестокости, о безразличии мира к страданиям, о том, как можно заставить человека вопить от боли. Она вспомнила запертую каморку в Натчезе, где впервые увидела его. Вспомнила, как он вытягивал лезвие из руки и с каким умным взглядом обдумывал предложение Коултона. И от этих воспоминаний у нее сжималось сердце.
Тогда же, в Америке, она посетила приют, где жила ее мать, и узнала о ее смерти. О смерти матери, которая подвела ее, подвела себя, подвела собственного бога. Все казалось таким далеким. Пожар в общине и найденные обугленные трупы половины ее обитателей. Та женщина, Адра Норн, которая довела ее мать до безумия, прошла через огонь и утверждала, что долг матери Элис — очистить от греха заблудшие души. Тело ее так и не нашли.
«Вот что бывает, если верить тому, кто проходит через огонь и утверждает, что тебе в жизни дана великая цель», — подумала Элис с горечью.
В Париже их встретило пестрое бурое небо, похожее на старый синяк. Они вышли из здания железнодорожного вокзала — странная троица: Элис и Рибс впереди, вернувшиеся в город, который они покинули совсем недавно, и Чарли, высокий и мрачный, шагающий за ними. Их можно было бы принять за гувернантку с подопечной на прогулке и сопровождающего их слугу. Только Элис с ее покрытыми шрамами лицом и мужскими брюками нисколько не походила на гувернантку, а размахивающая руками Рибс с ее дерзкой ухмылкой и вовсе не напоминала ребенка. Что касается Чарли, то его осанка больше подходила бы господину, а не слуге.
«Нет, мы скорее выглядели как трое приехавших покорять крупный город преступников» — так думала Элис, встречая изумленные взгляды спешащих мимо солидных мужчин и дам.
По-французски Элис говорила с трудом. Отчасти поэтому она не любила Париж. Она уже бывала здесь несколько раз с Коултоном, но никак не могла привыкнуть к тупой сытости и высокомерным взглядам его обитателей. Бульвары до сих пор напоминали о тех днях. Она вспоминала, как ее друг с суровым лицом и всклокоченными бакенбардами пережевывал рыбу в ресторанчике с видом на Сену; как он настоял на посещении портного, который шил на заказ яркие жилеты; как манеры его становились здесь более утонченными, как будто он превращался в другого человека, более мягкого, более вежливого.
