Перо и штуцер (СИ)

При этом я Матвееву действительно ещё ничего не говорил, о том, что жилы найдены. Я узнал сам лишь перед самым отъездом на войну — пришли тайные сведения от Антуфьева. Если я досконально знаю, в каком районе искать, то по ряду признаков можно обнаружить все серебряные жилы, которые в иной реальности были найдены сыном ныне здравствующего Никиты Антуфьева.
— Про серебро после мне отдельно скажешь, — выдержав взгляды своих союзников, произнёс Матвеев.
  
Эти слова были восприняты неоднозначно — мол, потом мы с тобой договоримся, заключим сепаратное соглашение по этим рудникам.
— И золото на Урале есть, но больше его в иных местах. И я скажу об этом. Вот только добывать сложно: далеко, да кругом лихие кочевники, — продолжал я. — А ведь ещё в первые часы нашего знакомства, Артамон Сергеевич, я говорил тебе, что могу знать, где серебро и злато хранятся. Когда ты не поверил мне тогда…
Мне удалось перевести разговор, в котором я должен был оправдываться, в русло, где оправдываться пришлось уже другим. Однако действительно нужно было чуть сбавить напор. Беда многих людей, которые быстро взлетали в том, что недооценивали других, было опьянение от успехов. И часто падение было неожиданным, громким, болезненным. Примеров в истории слишком много, чтобы относится в вопросы всерьез.
Потому и соглашался, делился всем: и властью и материальными ресурсами.
— Ни одно великое дело не обойдётся без того, как бы вы его ни учредили. Но прошу вас, чтобы согласования эти были быстрыми. Вот ты, боярин Матвеев, и поныне табель о рангах не согласовал. А там — устройство Отечества нашего на долгие века вперёд, — говорил я.
— А ну погодь, Егор Иванович, — Матвеев мотнул головой, будто бы прогоняя наваждение. — Ты меня перепутал: это мы с тебя спрашиваем, а не ты с нас.
— Так кто бы с кого ни спрашивал, боярин, но дело для Отечества нашего делать нужно — и быстрее. А что до французов, так с ними можно поговорить так, что они и думать забудут, что французский корабль у нас. Напротив, могут обвинить ещё турок, что захватили французский линейный корабль. Ну и у нас тогда останется по правде и чести трофей. В ином положении Франция оказывается предательницей всего христианского мира, — сказал я.
Присутствующие погладили бороды. Правда, у всех они были коротко стрижены, а у Льва Андреевича Нарышкина так и вовсе скорее была не борода, а двухнедельная щетина. Может, это такой переходный период — к тому, чтобы начать брить бороды? Но бороды стрегут, а от устоявшихся привычек отказаться может и сложнее, чем от растительности на лице.
Между прочим, у меня борода брита, а лихие усы я только-только начал отращивать. Посчитал, что мужчине без растительности на лице вовсе нельзя. Может, на меня таким образом влияет нынешнее время? Всегда раньше брился и не помышлял об усах или бороде.
Помолчали. Ещё помолчали. Потом Матвеев приказал, чтобы принесли еды. Поели практически в тишине. И это начало меня уже во многом напрягать. Такое ощущение, что мы либо кого-то ждём, либо я просто теряю время, находясь в этой компании. Ведь все слова сказаны — их оставалось только осмыслить.
— Я передам все те новшества, что мною предлагаются, а вы уж, бояре, смотрите, что и как можно сделать. Государю об этом пока говорить не буду. Вот когда вы одобрение своё выскажете, вот тогда позвольте мне сказать государю, что совместно с вами, но никак не сам лично, были разработаны такие проекты законов. Долю вам в заводах обязательно выделю — своими деньгами можете также вложиться. А кто хочет, тому подскажу, как мёд производить, как скотину приумножить пуще прежнего и быстро… Многое скажу. Ну а вы перестанете меня, как щенка того, отлавливать на въезде в город, а после допрашивать, словно татя, а не генерала русской армии, — в итоге выдал я.
Тут же дверь отворилась, и грозной поступью, нахмурив брови, громко стуча посохом по выложенному камнем полу, вошёл…
— Владыко, заждались тебя. Вот, уже и отпускать сего отрока намеревались, — сказал Матвеев, первым встал и поцеловал руку…
Это был Иосафат, епископ Казанский и Болгарский. С ним, правда, не так чтобы и откровенно близко, но пришлось познакомиться во время моих действий против патриарха Иоакима.
— Владыко, — и я приложился к руке нового русского патриарха.
Не так давно, может только месяц назад и состоялись выборы патриарха.
— Вот, решил на тебя посмотреть, да прознать, чему и как учить государя ты собираешься. Ждёт царственный отрок прихода своего славного учителя. Готовится к урокам новым — как бы ты рассказал, как супостатов и сарацинов бивал, — пробасил патриарх всея Руси. — И что ты вложишь в светлую главу государеву, с того и православный люд опосля жить станет. Потому то и желаю я узнать.
Ясно, почему встреча задерживалась. Появилась новая политическая фигура на русском Олимпе — патриарх Иосафат. Правда, старый он человек, и что-то я не помню, чтобы был в реальности сильно уж приближён к царю Петру. Но коронацию проводил именно Иосафат.
— Владыка, как только свечусь с государем, тотчас же направлюсь к тебе, благословение испросить, — намекнул я на то, что не стоило бы нам сейчас разговаривать.
— На службу жду тебя, отрок. Приходи исповедоваться в воскресенье — вот и поговорим, что да как. А к государю ты езжай, а то ненароком сорвётся царь наш к тебе ехать. Уже прознал, никак иначе, что ты здесь, — сказал владыко.
Я встал, поклонился всем присутствующим. Замечательный повод, чтобы уйти из такого славного общества — и не нужно подобный шанс терять.
Может быть, лишь чуть медленнее пули, выпущенной из русской винтовки, я вылетел из Кремля. Всё, что нужно, тут было сказано. Я ни от чего не отказался. Теперь пускай думают: стоит ли меня втаптывать в грязь и начинать со мной воевать или лучше подружиться — и тогда получить определённые выгоды, как финансовые, так и в качестве моей поддержки.
А вот то, что лично ко мне навстречу приезжает сам патриарх, что бояре собираются только для того, чтобы посмотреть в очи мои ясные, — это серьёзнейший знак к тому, что я, похоже, становлюсь виднейшим человеком на Руси. И, наверное, это опасно и рановато для меня.
Для того чтобы я стал действительно сильнейшей политической персоной, нужно, чтобы государь, которому я буду верно служить и который будет ко мне благоволить, тоже крепко стоял на ногах.
Я нахлёстывал своего коня, стараясь выжать из животного максимальную скорость. Однако жеребец не хотел идти быстро. Накормили его досыта в кремлёвских конюшнях — тут бы поспать, а его вновь куда-то гонят. Мне казалось, что я чувствую настроение своего коня. Или не совсем моего… Ибо мой главный друг и помощник ещё должен ехать в великом обозе, который отстаёт от меня не меньше чем на две недели — и это при хорошем стечении обстоятельств.
Да, как бы ни хотелось мне рвануть домой, но я летел к царю. При этом наполнялся надеждой, что лечь спать сегодня мне удастся уже на семейном ложе. И от этого аж будоражила кровь — как же я соскучился по своей ненаглядной!
Интересно, а у всех мужчин, когда они чувствуют вину за измену, просыпается такое острое желание быть рядом с поистине любимой женщиной, со своей женой? Или это какие‑то психологические отклонения?
— Стой! Посторонись! Государь изволит ехать! — впереди меня вдруг возникли воины.
Они скакали на своих лошадях, крутили трещотками, привлекая к себе особое внимание, словно бы включили сирену.
— Государю передайте, что к нему на встречу спешит генерал‑майор Стрельчин! — выкрикнул я.
Тут же один из конных резко развернулся и, явно избыточно сильно ударив коня в бока, телохранитель Петра Алексеевича рванул в сторону приближающейся кареты.
  
Скоро я увидел, как государь на скаку открыл дверцу кареты, выпрыгнул из неё, удержался даже на ногах и побежал в мою сторону. Это было что‑то невероятное, непонятное — оттого, наверное, я не сразу сообразил и некоторое время оставался в седле. Но затем тоже спрыгнул и побежал навстречу своему монарху.