Перо и штуцер (СИ)

На Красном крыльце ротмистр передал меня какому‑то стряпчему — лицо его я видел, но никогда даже не удосужился узнать имени. «Или уже стоит рябчиков называть лакеями? Камердинерами? — мелькнуло у меня. — Кстати, я против некоторых переименований. Почему бы в России не оставить стряпчего, зачем обязательно быть камердинеру?»
Безмолвно, лишь рукой указывая направление, меня провели в уже знакомую комнату. Здесь, год назад, во время Стрелецкого бунта, находился своего рода штаб противодействия взбунтовавшимся стрельцам. Комната будто бы и построена для тайных встреч. В конце коридора, за углом, достаточно большая, не притягательная в убранстве.
  
Массивная дубовая дверь отворилась, и я сразу же увидел троих человек, сидящих за столом.
— Здрав будьте, бояре, — сказал я и поклонился.
Не раболепно, не согнув спину, — лишь слегка обозначил поклон. Но и этот мой жест был оценён.
За столом сидели трое: Артамон Сергеевич Матвеев (а кто же сомневался!), Лев Андреевич Нарышкин (вот его видеть в этой компании было несколько странно) и один из Ромодановских — Фёдор Юрьевич.
Некоторое время буравили друг-друга взглядами. Я был в меньшинстве, но не сдался, не отвернулся.
— Ну, как считаешь, дорос ли ты до того, чтобы сесть за этот стол? — с явным подвохом спросил меня Матвеев.
— На Руси сложно добиться того, чтобы сесть за стол со знатными людьми. Но ведь бывают исключения, верно, Артамон Сергеевич? — парировал я, делая весьма колкий намёк на его происхождение.
Ромодановский посмотрел на меня, потом на Артамона Сергеевича. По всей видимости, эмоции слишком бурлили у него внутри — он не смог сдержать ухмылки. Ведь Федор Юрьевич в этой компании был самым родовитым, если, конечно, меряться происхождением.
— Я дозволил тебе присесть с нами, дабы было легче говорить и чтобы ты понимал: от нашего дозволения немало чего зависит, — произнёс Матвеев.
А вот тут мне показалось, что у меня слишком мало вводных данных. Зачем вообще было встречаться со мной в таком тайном режиме? Зачем пытаться поставить меня на место или даже унизить? И при чём здесь Пётр Алексеевич и, возможно, другие бояре?
— Ты, Егор Иванович, не думай, что мы позвали тебя со злом…
— Это был арест, — жёстко перебил я, последовав предложению присесть.
Тут же слуга налил мне в серебряный кубок вина. Я сделал лишь вид, что пью, — на самом деле опасался этого делать. Мало ли, вдруг меня захотели таким примитивным образом отравить. Нужно быть на чеку. Вон, Скопина-Шуйского отравили, когда он был на пике популярности и должен был вот-вот вывести Русь из Смуты.
Бояре переглянулись. Было видно, что готовы обострять и мой ответ им не понравился. Но… Они хотели разговора. Иначе уже попробовали бы прогнать с красными словцами вдогонку. И это то важное, что своим ответом смог выяснить я.
— Давай по порядку, Егор Иванович… Вижу я, что можешь взрасти в новые высоты. Стрельцы твоё имя кричат, новые служилые полки лишь о тебе говорят. Купечество московское так уж дела имеет со стрелецкой гильдией… — заговорил Лев Андреевич Нарышкин. — Всех ты обкрутил, да лаской своей опутал. Воно и Софья за тебя, Голицыны в коем разе одну мысль на всех приняли. Государь о тебе лишь говорит.
Я заметил, как Матвеев бросил на него взгляд, побуждая боярина продолжать. По всей видимости, Матвеев продвигал Льва Андреевича как свою креатуру и помощника. А это означало, что Артамон Сергеевич отнюдь не всесильный первый боярин. А еще, ну не с руки было такие откровения в мою сторону отвешивать ни Матвееву, ни Ромодановскому.
— Что от меня вы хотите, бояре? Чтобы я оставил свои дела и перестал их делать? Или ты, Артамон Сергеевич, ни в одном деле со мной не стоишь? — обратился я к Матвееву, потом посмотрел на Ромодановского. — А ты, Фёдор Юрьевич, разве ни в одном деле со мной? Кто подсказал тебе про ульи твои? А ты нынче имеешь на них немало серебра. И потому мёд, что ты производишь, лишь со моим и может сравниться. Так что, бояре, вам мешает быть рядом со мной? Славы и вести за собой толпу бунтовщиков мне не нужно. Я супротив них воевал.
— Давай, Егор, поведаю тебе, как на духу, — начал Матвеев, оглядев своих товарищей. — Государь нынче весьма благосклонен к тебе. Того гляди, в Боярскую думу позовёт. Графа вот утвердил за тобой… А что это за зверь, так и не понять. И мы не допустим, чтобы ты, словно шептал юному государю нашему, дела складывал по-своему. Тут обчество свое имеется. Одному ну никак. Того не допустим.
— Да мы не стоим супротив многого, что ты уже предложил. Но совет держать со старшими — повинен! — добавил Лев Андреевич, самый молодой из собравшихся за столом, если не считать, конечно, меня.
Предсказуемо… Где‑то даже я был только за подобное. Понимаю суть поговорки про одного, который в поле не воин.
— Я имею разумение, что государь, пылок, но Богом поцелован, примет нужное решение. Но ни с кем ссориться я не желаю, — сказал я.
— Слыхали мы, что обозы идут не столько в казну, сколько к тебе в усадьбу, — заметил Матвеев.
— Половину от того я отдам Отечеству, но токмо в виде вложений — заводов и устройства мануфактур, — строго заявил я, но поспешил добавить: — Любой из вас может стать держателем паёв в тех заведениях. Если в моих начинаниях будете заодно со мной, то каждому из вас — по десять долей на каждом предприятии.
Могло показаться, что я раскидываюсь своими активами. Вот только есть такое понимание: если присутствующие здесь бояре не будут участвовать в деле промышленного роста России, то и роста этого не будет никогда. Уже потому, что мне не дадут выпячиваться в одиночку. Вот… как локомотив, готов тянут такие груженные вагоны.
А мне денег хватит, если и делиться стану. Даже более того — я уже почитаю себя богатым человеком. Не солить же серебро?
— Ну так уразумел ты, отрок, что негоже поперёк нас идти? — настаивал Матвеев.
— Скажи, боярин, с чего же ты так печёшься обо мне? Неужто государь приготовил мне столь тёплую встречу, что смогу тебя обойти в чём‑либо? — ответил я.
Это могло показаться грубым, но, в конце концов, и они поступали со мной несколько несоразмерно тому весу, который я уже имел в России. И практически арестовали, и «отроком» сейчас меня назвали — а это звучало уже как оскорбление. Дойди дело до иных времён, я бы Матвеева мог и на дуэль вызвать.
— Скажу тебе, что государь тобою доволен. Однако же подали ему нужные бумаги, дабы вразумил, что ты сотворил с французским кораблём. Возжелал, кабы нас в Европе пиратами признали? — продолжал Матвеев.
— Не желаю того, чтобы пираты меня признавали за своего, за европейского, — усмехнувшись, ответил я. — Или каперство на морях уже кто‑то отменил? Я взял французский корабль, который вёз оружие для османов. Стало быть, враги нам французы, если помогают всем, кто убивает православных? Ну и христиан-папистов.
— Эко ты закрутил, — покачал головой Ромодановский.
— Бояре, каждый из вас желает государю нашему добра и отечеству нашему процветания. И я также, — сказал и посмотрел на Матвеева. — Разве гербовый сбор — не моя придумка, коя приносит в казну серебро? А разве не мы нашли серебряные рудники на Урале? Ты жа ведаешь о том.
Ромодановский и Нарышкин синхронно посмотрели на Матвеева. Вот оно — посеянное зерно сомнения. Подумают еще, что Артамон Сергеевич прибрал к своим липким рукам золотые жиры и серебряные рудники.
— Не ведаю о том, — нахмурив брови и посмотрев на меня грозно, сказал Матвеев. — Не вноси смуту, Егорий Иванович. То, что ты плут, каких и при свете дня не сыщешь, уже мы ведаем.
  
— Может так быть, что письмо до тебя не дошло, но я посылал к тебе гонца, чтобы он поведал о том. И прибыток казне от серебра будет немалый. Не себе забираю рудники, а мог бы и тайком от всех…
И ведь мог бы. На данный момент нет чёткого законодательства о том, что, если кто найдёт золотые жилы или серебряные рудники, то обязан всё передать государству. Более того, мне уже доподлинно было известно, что Строгановы едва ли не собственную монету печатают, а серебряными слитками обладают такими, что порой в казне находится меньше, чем в кошелях у Строгановых.