По следам мистера Волка (СИ)

Он валится в кресло, вытягивает ноги и с удовольствием прикрывает тяжёлые веки.
— Разуться, — отвечает Герберт мрачно. — Для начала, просто разуться. Хотя бы. Элис! — зовёт её вновь. — Ты не говорила, что за тобой придёт вся родня.
Она, мрачная, застывает на пороге, сложив руки на груди и поджав губы, обдумывая ответ.
— Замок призвал его, — тянет заунывно, — ваши предки клялись так же, как и его предки, поэтому в обозначенных рамках, он имеет больше отношения к вам, чем ко мне. И только вам решать, что с ним делать. Это. Не должно. Учитываться. В моём. Испытательном. Сроке!
  
Герберт вздыхает. Хотел бы настоять на обратном, чтобы в итоге выставить вон их обоих, да было бы несправедливо.
— Хорошо, ступай… А, нет, хотя задержись, — и кивком указывает ей на грязь на полу. — Я… к себе поднимусь пока. После всё обсудим. Проследи тут… за всем.
В глазах плывёт, ему лучше постараться поспать ещё пару часов, прежде чем он отправится на место преступления. Хорошо бы взглянуть, что там и как… На всякий случай.
— Молока? — тянет Элис.
— Нет, — отвечает он хрипло. — От простуды мне что-нибудь сделай…
— Да, господин, — кивает она, на что Курт усмехается недобро.
Герберт, уже почти скрывшись за поворотом коридора, возвращается и за локоть притягивает Элис к себе, выводя её из кухни, чтобы новый гость их не слышал.
— Ты его хорошо знаешь, всё нормально, я точно могу уйти? Просто не хочу разбираться с ним прямо сейчас.
Сказать бы «не могу», да гордость не позволяет.
— Вообще, он вор, — хмурится она, — и бывает шумным, но… У вас ведь и брать нечего.
— Ах ты… маленькая… — он напряжённо подбирает слово, не желая её обидеть и одновременно стремясь ударить словами в ответ.
Впрочем, вряд ли она намеренно пыталась его задеть…
Герберт выдыхает.
— Вор? Не нравится мне это… А ещё родственники у вас есть?
— Нет, к вашей радости, мы с кузеном единственные в наших семьях, кто пережил лихорадку шесть лет назад.
Раздражение с Герберта как рукой снимает. Тут уж неуместно язвить или… радоваться?
— Ох, — устало трёт он шею, прикрывая глаза, — милая, ты прям… в угол меня загоняешь.
— С вами всё в порядке? — оглядывает она его. — Переживаете? Когда здесь рылись джентльмены из стражей, у меня создалось впечатление, что они намеривались обвинить вас в любом случае.
— Это странно, — отзывается он тихо, задумчиво. — То есть, понятно, что я попал под подозрение. Но чем и кому я мешаю… Впрочем, мне тоже так показалось. Но ты, — сверкает его взгляд, — не забивай себе голову.
Она кивает. Это звучит как само собой разумеющееся замечание мужчины девушке, да к тому же, прислуге.
— Я сделаю вам чая с красным перцем, здесь завалялся.
— Сделай… И не лезь куда не следует, а то и правда зашибёт кто-нибудь. Жалко, — добавляет он вдруг, — тебя будет…
— Мне не нравится этот город, в моём погода была гораздо лучше, — с улыбкой рассказывает она, принимаясь растапливать печь, — но люди такие же. Так что…
Это почему-то вызывает у него интерес, и Герберт не спешит уходить.
— А какие здесь, по-твоему, люди?
— Нормальные, — фыркает она, — я же говорю, такие же, как везде. Люди как люди. Так что я ничего хорошего и не жду.
— И при этом — нормально, значит? — усмехается он. — И я тогда нормальный, по-твоему?
— Ага, — она разжигает, пачкая запястье в саже и хмурясь. — Да. Кажется.
Герберт смеётся и тут же закашливается, складываясь пополам.
— Ничего, ничего страшного, — говорит то ли на её слова, то ли о своём состоянии. — Пойду…
Но в дверях появляется Курт, он подпрыгивает на месте и кричит:
— Шлюха и сапожник! Ой! А вы пробовали кофе? Дура!
— Он ещё и больной у тебя? — интересуется Герберт у Элис, не понимая уже ничего. — Или он пьян?
— Да, — отряхивает она подол фартука и поднимает на него свои большие, красивые, салатовые глаза. — Конечно.
— Что, конечно? Он ещё и пьяница у тебя? — Герберт недовольно цокает.
— Не у меня.
— Мы сквозь огонь и воду прошли, сестр… — у него внезапно дёргается голова так, что хрустит шея.
— Ну вот, — подытоживает Элис.
— Эм… Мм, — Герберт вздыхает. — Давай запрём его пока где-нибудь? Мне тревожно оставлять вас наедине, а я хочу отдохнуть и ни о чём не думать.
— Он просто иногда грязно выражается и дёргается, идите, я скоро принесу вам чай. Что желаете на завтрак? Мне лучше знать заранее.
Курт в этот момент, проходя мимо, шлёпает Герберта по заднице.
И Герберт, несмотря ни на что, всё ж таки прикладывает его об стену.
— Овсянку, — шипит, отвечая Элис, не отвлекаясь от того, кого прижимает к стене, оторвав от пола, одной рукой.
И Курт начинает орать и дёргаться. Громко. И визгливо.
Герберт не отпускает, лишь оборачивается к Элис и смотрит недоумённо.
— Я ничего такого ему не сделал… Что за истеричка?
Она сосредоточенно перебирает какие-то травы в мешочках, нахмурив светлые бровки.
— Мистер Оуэн, пожалуйста, не отвлекайте меня! Вы не видите? Я работаю.
— Работаешь? — удивляется он, и слегка, правда, совсем слегка, ещё раз для верности ударяет Курта об стену, прежде чем отпустить. — И как я вообще могу тебя отвлекать от работы, скажи на милость? Разве ты не должна… Ай, ну да бог с вами, — машет он рукой.
— Враг! — верещит Курт, словно чайка, которую убивают.
И уже спустя секунду, поправив волосы и встряхнув головой, добавляет:
— Псих!
Герберт хмыкает, резко притягивает его к себе за ворот и пристально вглядывается в глаза.
— Ты в моём доме, — говорит вкрадчиво. — Я не потерплю к себе такого отношения. Поэтому либо впредь держи себя в руках, либо как пёс, сиди под крыльцом. Я понятно выражаюсь?
— Найди способ отпустить меня, иначе я тебя и снаружи достану! А Элис… Можешь её, конечно, тоже оставить, но она… воровка!
Герберт отступает от него и выгибает бровь, бросая на Элис быстрый, сверкающий взгляд.
— Да ну? А о тебе она сказала то же самое.
— Это не считается, — не отрывается Элис от своего дела.
— Считается! А ты что… сдаёшь меня какому-то… ему?
— Кажется, он спросил, — тянет она почти лениво, будто с дитём малым разговаривает, — я не могу соврать своему господину, это плохое начало рабочих отношений.
— А что именно не считается? — интересуется Герберт с живым любопытством. — Я вас никому не сдам, если что вдруг. Поэтому можете рассказать.
Элис набирает в грудь воздуха и оборачивается к нему, переминая в пальцах край сероватого фартука.
— Ну… В общем… Я знаю, что это плохо, но однажды…
— Да, давай, пусть он знает, какова твоя суть!
— Один дедушка как-то пнул его. Мы были д-детьми. И я… ну… украла у него… несколько яблочек.
Герберт трёт переносицу, хмурясь, закрыв глаза, и одновременно с этим как-то болезненно улыбаясь.
— Несколько яблочек… — звучит сдавленно.
Конечно, как для девушки и служанки у Элис поведение далеко не положительное. Сомнительная она барышня, позволяет себе многое, ведёт себя, хотя и старается, но… своеобразно. Однако…
Герберт не выдерживает и смеётся в голос, вздрагивая от головной боли, что со смехом вгоняет в его висок будто ржавый гвоздь.
— Яблочко она украла. Как не стыдно? — тянет он деланно строго, что, впрочем, совершенно портит нахлынувшая весёлость. — А ты, а этот, — передумав обращаться к нему, кивком указывает он Элис на Курта, — он то что украл?
Она опускает глаза вниз, шаркает ножкой и перечисляет сосредоточенно:
— Коня, невесту градоначальника одного… Бакалейную лавку ещё с дружками… Колбаса у нас всё равно вся испортилась. Плохая была колбаса.
— Девка! — рычит Курт.
  
— Часы у одного джентльмена, скатерть, туфельки дорогие… Ээ… Мачете ещё помню. Ржавое.
— Мм, ясно, — роняет Герберт спустя минуту. — А невесту куда потом дел?
— Так её выкупили, — ухмыляется Курт, — я ей, понравился, кстати. Плакала!