1991 (СИ)
— Найдут, — философски заметило его собеседник.
— Вопрос — кто?
— Где Лукьянов? — Чебриков решительно отложил стакан в сторону.
— В Кремле. Мне оттуда звонили. С самого утра приехал.
Собеседник быстро осознал только что высказанное, и в глазах тут же появилось понимание.
— Хорошо. Я тогда отъеду.
Бывший председатель КГБ, отодвинутый новым кланом от реальной власти, выйдя в коридор, злобно ощерился. Такая показательная казнь первого лица выражала решительность тех, кто стоял за ней. Может быть, они и не враги ему. Надо попробовать договориться. Гараж ЦК функционировал исправно, машину уже подали к подъезду.
Кремль. Большой Кремлёвский дворец. Верховный Совет
Анатолий Иванович Лукьянов по приезде на работу некоторое время пребывал в прострации. Дело в том, что ему заранее не доложили, каким образом будет все организовано. Понятно, конспирация и все такое. Но именно так?!! Он не отвечал на вал звонков, ничего не сказал появившемуся в двери референту. Сидел, уставившись в окно и думал. Ведь на юрфаке МГУ он учился вместе с Михаилом Горбачевым. Правда, особой дружбы между ними не было. Познакомились толком в 1978 году, когда он работал в Верховном Совете, а Горбачев стал председателем комиссии по молодежи в Совете Союза. И оба выпускника юрфака достигли значимых успехов. Прямо «Лига плюща» какая-то.
Затем пришло принятие. Видимо, так было нужно. За эти недели перед председателем Верховного Совета выложили столько документальных свидетельств, что сомнений не было. Курс президента ошибочен, даже можно сказать больше — он откровенно предательский. После событий в Вильнюсе стало ясно, что Михаил Сергеевич постоянно врет. И подвинуть его крайне сложно. Так все четко было некими могущественными силами выстроено. Правы военные: им просто-напросто не даст это сделать КГБ. В их руках на данный момент идеологическая обработка населения. Кинут клич — и на улицы выйдут миллионы. Армия же в свой народ стрелять не будет.
В голове разом прояснилась картинка. Не зря он попросил одного знакомого редактора и старого журналиста-международника просветить его насчет происходящего. По их словам выходило, что активное наступление началось в 1987-м. Именно в этот период начались так называемые «идеологические послабления»: гласность, десталинизация, «очернение истории». Если вспомнить, что цензура тогда еще не исчезла, то станет ясно: негативный образ социалистического мироустройства и истории внедрялся сознательно. Он был призван мобилизовать «перестроечную энергию масс» и в конечном счете адаптировать их к появлению миллионеров, частной собственности и социальной несправедливости.
Любопытные замеры, что проводили тогда социологи, стали на днях доступны Лукьянову. В 1987-м группа населения, считавшая, что можно разрешить частную собственность, составляла величину, сравнимую с точностью замера. Но идеологическая машина, управляемая властью, отлично поработала, и в начале 1990 года уже 80% населения выступило за частную собственность. Любопытно, что КГБ все эти годы оставался в тени, пресса его «не замечала». Даже знаменитый в те годы своим свободомыслием журнал «Век ХХ и мир» про КГБ не напечатал ни одной статьи. С чего бы это?
Уже в 1988-м правящая элита создала условия для экономической свободы для себя: центральное событие — закон СССР «О кооперации». Их разрушающая сила в социалистической экономике стала заметна через два года. А в 1987-м началась его идеологическая прелюдия, стартовавшая еще в 1986 году с отмены ряда табу, действовавших десятилетия. Например, одним из символов отмены табу был выбран Владимир Набоков: в журнале «Москва» в 1986-м был опубликован роман «Защита Лужина». Однако первый идеологический пик пришелся на апрель 1987 года, когда от аполитичной «Защиты Лужина» журналы перешли к развернутому коллективному нападению на политико-идеологические основы режима. В «Октябре» был напечатан «Реквием» А. Ахматовой. В «Дружбе народов» появились «Дети Арбата» А. Рыбакова, в «Новом мире» — «Котлован» А. Платонова. В том же 1987 году в «Новом мире» появились ставшие знаменитыми статьи В. Селюнина и Г. Ханина, Н. Шмелева и И. Клямкина.
Никого заставлять не требовалось, давно накопленный потенциал критического отношения к режиму надо было лишь слегка направить и не препятствовать публикациям. Дальше интеллигенция все делала сама, радуясь внезапно открывшимся возможностям, воспитывая в народе антисталинизм и другие «анти» и не подозревая, в чьей «большой игре» участвует. И что крайне любопытно: в стране вдруг нашлось неограниченное количество бумаги для журналов с миллионными тиражами, вдруг были отменены все ограничения на подписку, существовавшие много лет, то есть предприняты меры к массовому распространению именно этой литературы.
Сквозь пальцы у них тогда утекало время, отпущенное для настоящих реформ. Хотя формально реформа идеологии шла, и достаточно долго. Показательно под социалистическими лозунгами. Сам «отец перестройки» А. Н. Яковлев в 1987-м подчеркивал, что «ускорение социально-экономического развития мыслится как открытие новых возможностей социализма через новые возможности человека». Сейчас выпукло видно, что «ускорение социально-экономического развития» обрекало социализм на уничтожение. Причем вполне сознательно и хорошо организованно. Это была тщательно выверенная стратегия. Продвигаемая невероятно агрессивно. И противостоять ей очень сложно. Но действовать точно было необходимо, иначе кранты. Во всяком случае, его роль в этом мятеже менее кровава.
Лукьянов нажал кнопку вызова:
— Кофе мне, пожалуйста, и наберите Павлова.
Через несколько минут в двери оказалась секретарша, за ней референт.
— Андрей Васильевич, срочно выясните, кто из секретарей ЦК на месте. И где Янаев?
— Вице-президент невменяем, Анатолий Иванович. У него медики.
Лицо председателя Верховного Совета окаменело. Вот сволочь! Михаил Сергеевич и здесь подгадил, назначил серую тень. Злость только придала сил.
— Тогда свяжите меня с министрами внутренних дел и обороны.
В этот момент зазвенел телефон. Это был Павлов. На прослушку уже было плевать.
— Анатолий Иванович, военные и милиция вводят собственные планы по охране порядка, что делаем мы?
— Хотел собрать Янаева и Ивашко, но они, похоже, выбили из игры.
Голос премьера затвердел:
— Так не пойдет. Не хотят участвовать в политической жизни страны, путь уходят в отставку!
Лукьяненко сделал глоток, но долго не задумывался:
— Я возьмусь этим вопросом, Валентин Сергеевич. Переговорю с заинтересованными лицами и силовиками. Нам нужно после обеда собраться.
— Я тоже так считаю. Буду держать в курсе.
— Хорошо.
Снова зазвонили телефоны. Анатолий Иванович поморщился, ему нужен фильтр. Он начиркал на бумажке список фамилий и вызвал референта.
— Андрей Васильевич, соединять только с этими товарищами. Что по Центральному комитету?
— Готовы подъехать Шенин и Бакланов. Лигачев звонил.
— Егор Кузьмич? Срочно его ко мне. И что там за шум во дворе?
Референт побледнел:
— Охрана усиливается. Прибыли внутренние войска. С Кремлевским полком делят полномочия.
Лукьянов прислушался. При дележке явно использовалась ненормативная лексика.
— Ага, это правильно.
По замыслу мятежников охрану Кремля должны были перехватить части дивизии имени Дзержинского. Они же и ОМОН брали под защиту самые важные объекты столицы. Но мало кто знал, что спецгруппы военных в первую очередь взяли под свое крыло телевидение и радио. Оттуда уже пытались жаловаться наверх, но без толку. Руководство отвечало нехотя: мы разбираемся в вопросе. Но некоторые особенно либеральные программы уже были убраны из сетки эфира. Редакторов основных изданий строго предупредили, что несанкционированный выход в печать чреват немедленным арестом. Внезапно недавно почуявшие силу работники ощутили в душе прилипчивый страх. Самые умные тут же ушли в тень, дураки трезвонили повсюду и готовили ответные действия. У горожан телефоны во избежание паники не отключали.