Здракомон

– Ты подумала о моей просьбе? – спросил он, когда она расправляла наволочку.
– Я не буду этого делать, – ответила Даша глухо.
– Почему? – в его голосе появились нотки разочарования. – Ты ведь моя жена, а разве не обязанность жены – заботиться о нуждах мужа?
– Но не так, – она сжала край наволочки. – Это неприлично.
– Неприлично? – он усмехнулся. – Между мужем и женой не бывает неприличного. Я болен, Даша. Я парализован. Я не могу дать тебе то, что мужчина должен давать жене. Но я могу видеть, и я хочу видеть тебя счастливой, удовлетворённой.
  
Он помолчал, давая словам время проникнуть в её сознание.
– Вспомни, как я взял тебя в жёны, – продолжил он. – Никто другой не хотел. Сирота без образования, без приданого. А я дал тебе дом, положение, уважение. И что прошу взамен? Такую малость.
Пальцы не слушались Дашу, когда она заправляла наволочку. Без него она осталась бы у Никулихи или уехала в город – в неизвестность и, быть может, куда худшую судьбу.
– Я… – голос её пресёкся на полуслове.
Даша сжала наволочку: внутри боролись отвращение и покорность, страх потерять себя и страх потерять его.
– Подумай ещё, – сказал он мягко. – Не отвечай сразу.
Она думала всю ночь и весь следующий день. Просьба Геннадия работала медленно, но верно – благодарность, верность, обещание человеку, давшему ей всё. К вечеру он напомнил: забор построил, крышу починил – теперь её очередь заботиться о нём.
Даша молчала, ела через силу, глаза блестели от усталости. Мысли не отпускали: лучше бы он ударил её – синяк заживёт, а слова отравляли изнутри и выхода не имели.
На четвёртый день он сменил тактику:
– Ты верующая, давала клятву: «в болезни и в здравии». Разве я не болен?
Даша смяла газету, которую только что расправила. Геннадий каждый день добавлял новый довод в копилку её вины: молодость, деревня, пожар, спасение. За прошедшие дни она похудела, осунулась, пальцы подёргивались даже во сне.
На шестой день – новый приём:
– Если тяжело, отправь меня в интернат. Там обо мне позаботятся.
– Нет, я справлюсь, – вырвалось у неё.
– Но ты не справляешься, – мягко возразил он. – Тогда заботься обо всех моих нуждах, и о душевных тоже.
Эта мысль преследовала Дашу весь день: деревня шептала бы «бросила мужа», «неблагодарная». Принося ужин, она нервно крутила прядь волос, наматывая до боли.
– Ты так и будешь мучить себя и меня? – спросил он.
– Я не хочу, – прошептала она.
– Но мучаешь – отказом. Я живой человек, Даша. Ты – всё, что у меня осталось.
Голос её иссяк, а вслед за ним и уверенность. Вдруг он прав? Вдруг это действительно её крест – выполнить любую его просьбу?
На седьмой день зашёл председатель Новиков и похвалил:
– Вся деревня гордится тобой – такая молодая, а ответственная.
Когда он ушёл, Геннадий негромко добавил:
– А если бы они знали, что ты отказываешь мне в единственной просьбе? Деревня спасла тебя – дом дала, одежду, учебники. Как ты отплатишь за добро?
Даша закрыла глаза: сеть, сотканная из благодарности и обязательств, держала крепко, и выбраться из неё было невозможно.
– Подумай о своём долге перед всеми, – почти ласково сказал он. – И обо мне.
Даша думала. Весь день перебирала вещи в шкафу, передвигала их с места на место, не замечая, что делает. Ночью лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Что-то внутри неё медленно сдавалось – сопротивление уходило не сразу, а по частям, и к утру на его месте осталась только тишина.
Она встала раньше обычного, чувствуя нездешнее хладнокровие принятого решения. Приготовила завтрак, накормила Геннадия, выполнила все утренние процедуры, а потом села на край кровати и посмотрела ему в глаза – впервые за много дней прямо, без страха.
– Я сделаю, что ты просишь, – сказала она бесцветно.
Он не улыбнулся, не выразил ни радости, ни удовлетворения, а только кивнул, получив ожидаемый ответ.
Даша опустила взгляд, разглаживая складку на одеяле. Хотела что-то сказать, поставить условие, но слова не шли. Гортань перехватило, и вместо слов из губ вырвался только слабый выдох.
Геннадий смотрел на неё не мигая, с невозмутимой, уверенной терпеливостью.
– Хорошо, – прошептала она наконец.
Даша встала, чувствуя непривычную невесомость – что-то в ней осталось сидеть на краю кровати, а тело поднялось и двигалось уже отдельно, глядя на происходящее со стороны. Руки перестали дрожать, наступило оцепенение, которое она приняла за смирение.
– Кого ты выберешь? – спросил Геннадий, когда она уже стояла в дверях.
Даша обернулась. Зрачки мужа поблёскивали, уголки губ едва заметно приподнялись.
– Мне всё равно, – сказала она, и голос прозвучал так ровно, что она сама удивилась. – Кого скажешь.
Дверь спальни закрылась с тихим щелчком. На кухне было непривычно тихо. Даша прислонилась лбом к холодному оконному стеклу. За окном бабка Зинаида тащила ведро от колодца, наклонившись вбок под его тяжестью. Петрович с сыном прибивали новую доску к забору, стук молотка разносился по всей улице, по которой мальчишки с криками гонялись за мячом, поднимая клубы пыли… Даша смотрела на них, и пальцы больше не теребили край фартука – руки просто висели вдоль тела, безвольные и чужие.
Она шла по пыльной улице, щурясь от яркого июньского солнца. Пот стекал между лопаток, блузка липла к спине. Бутылка водки оттягивала руку – дешёвая, с серой этикеткой, из тех, что стоят на нижней полке в «Меркурии». Нина Павловна пробила покупку, не поднимая глаз, и только когда протягивала сдачу, задержала взгляд на секунду дольше обычного. Вопросов не задавала – зачем? Деревня и так всё знала: у Геннадия Косилова инсульт, молодая жена ухаживает. А водка нужна для дела, и дело ждало в покосившейся избе Ёкиных на самом краю деревни.
Дорога становилась хуже по мере удаления от центра – асфальт давно кончился, тропинка превратилась в растрескавшуюся от жары глину с редкими пучками пожелтевшей травы. Пыль поднималась от каждого шага, оседая на икрах. Даша шла не замедляясь, хотя солнце палило нещадно. Внутри всё выгорело, и это безразличие несло её вперёд, к цели, которую назначил муж.
Дом Ёкиных показался за поворотом – серый, покосившийся, с провалившейся местами крышей. Полуразвалившийся забор едва держался на подгнивших столбах, во дворе громоздились ржавые останки какой-то сельхозтехники, заросшие лопухами и крапивой. Вся деревня знала о братьях Ёкиных – горьких пьяницах, бывших работниках колхоза, скатившихся на самое дно. Старший, Антон, когда-то считался неплохим плотником, но теперь руки у него тряслись так, что он едва мог удержать стакан. Младший, Тимофей, бывший учитель математики, спился окончательно, сохранив лишь проблески прежней интеллигентности.
– Кому нужны мужики, которые только водку жрать умеют? – говорила тётка Зина на посиделках у колодца. – От них ни пользы, ни радости, только срам один.
Даша поднялась на скрипучее крыльцо и постучала. Никто не ответил. Постучала сильнее. Изнутри донеслись шаркающие шаги, дверь приоткрылась, выпуская волну спёртого воздуха – перегар, немытое тело, затхлость.
В проёме показалось опухшее лицо Антона Ёкина. Красные прожилки на щеках и носу, мутные глаза, с трудом сфокусировавшиеся на посетительнице.
– Чё надо? – прохрипел он, придерживаясь за косяк.
– Здравствуйте, – сказала Даша, стараясь говорить ровно. – Можно поговорить?
Антон прищурился, пытаясь вспомнить, кто перед ним.
– А, Косилова, – наконец выдавил он. – Мужу твоему чего от меня надо? Ремонт какой? Так я не в состоянии…
– Нет, это не муж просил, – Даша достала из пакета бутылку. – Вот, принесла вам.
  
Глаза Антона мгновенно прояснились, руки дрогнули.
– С чего это вдруг? – спросил он с подозрением, но взгляд уже не отрывался от бутылки.
– Мне нужна помощь, – Даша понизила голос, хотя рядом никого не было. – Особого рода. Я заплачу.
– Какая помощь? – Антон недоверчиво переступил с ноги на ногу. – Я же не работник теперь, ты видишь…