Здракомон

– Глубже, – скомандовал он, и она послушалась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Ещё… да, вот так…
За окном смеркалось. Сирень в сумерках превратилась в тёмные пятна на фоне ещё светлого неба. Где-то далеко затих трактор, и теперь слышны были только стрекот кузнечиков, уханье совы, шелест листьев.
И посреди этой тишины – хриплое дыхание Геннадия, становившееся всё чаще.
  
– Сейчас, – выдохнул он. – Не останавливайся… да…
Тело напряглось – двигаться он не мог, но какие-то внутренние мышцы ещё повиновались. Даша почувствовала, как рот наполняется горечью. Попыталась отстраниться, но Геннадий резко выдохнул:
– Не смей!
И она замерла – два слова удержали её надёжнее любых рук. Затылок ощутил давление, которого на самом деле не было, но которое подчиняло так, будто неподвижная рука всё же легла на её голову.
– Проглоти, – сказал Геннадий, и это прозвучало приказом, не допускающим возражений.
Она подчинилась. Едкая жидкость обожгла нёбо, вызвав мгновенную борьбу между покорностью жены и отвращением женщины. Покорная жена хотела быть хорошей, послушной, благодарной – а женщина внутри содрогалась от унижения, от того, во что превратилась её жизнь. Тошнота поднялась изнутри и сдавила горло спазмом.
Даша вскочила, не заботясь о том, как это выглядит, и бросилась вон из комнаты – через кухню, через сени, на крыльцо, дальше – к грядкам, где только что взошла молодая морковь.
Рвота обожгла пищевод кислотой, выплескиваясь на морковную ботву. Даша стояла, согнувшись над грядкой, упираясь ослабевшими руками в колени, чувствуя, как горячие слёзы катятся по щекам и капают с подбородка. Волосы свесились, прилипли к влажному лбу. Рот наполнился металлическим привкусом, а кислый, резкий дух рвоты перебивал даже запах свежей зелени.
Когда приступ прошёл, она осталась стоять в той же позе, тяжело дыша. Ноги дрожали. Она вытерла губы тыльной стороной ладони и медленно выпрямилась.
Вечер перешёл в сумерки. Небо на западе ещё алело, но здесь, в саду, уже сгущались тени. Сиреневый запах, принесённый ветерком, казался теперь удушающим. Даша знала, что этот аромат, когда-то любимый, навсегда будет связан с этим вечером.
Она медленно побрела обратно, еле переставляя ноги. В голове стояла гулкая тишина, только где-то на краю сознания билась мысль о необходимости вернуться и завершить процедуры, потому что её крест никуда не делся, даже после того, что случилось в спальне. На крыльце она остановилась, глубоко вдохнула, собирая остатки самообладания, и толкнула дверь. Геннадий ждёт – неподвижный, беспомощный, но с глазами, полными новой, пугающей силы.
Войдя, первым делом прополоскала рот водой из кувшина на кухонном столе. Холодная вода смыла привкус желчи. Вытерла губы полотенцем, поправила сбившийся фартук – процедуры не закончены, лекарства на ночь не выданы, надо идти.
Геннадий лежал в той же позе, в какой она его оставила. Даша молча натянула на него пижамные штаны, стараясь не прикасаться лишний раз, и взяла со стула полотенце, чтобы закончить обмывание. Руки двигались сами, мысли не шевелились. Муж провожал каждое её движение с бесстрастным любопытством.
– Стошнило? – спросил он спокойно.
– Да, – ответила Даша, не поднимая взгляда.
– Чувствительная, – губы дёрнулись в подобии улыбки. – Никогда раньше не делала этого?
Она покачала головой. Стыд и унижение расходились по телу тяжёлой, отравляющей теплотой.
– Надо привыкать, – сказал Геннадий тем же размеренным, деловитым тоном. – Мне понравилось. Будем повторять.
От этих слов что-то внутри Даши сжалось и затвердело. Она не ответила, просто взяла со столика пузырёк с лекарством, отмерила нужное количество капель в ложку и поднесла к губам мужа. Руки работали сами, выполняя заученные действия, и для этого не нужно было ни думать, ни чувствовать.
В ту ночь Даша не спала. Лежала у самого края кровати, прислушиваясь к ровному дыханию мужа, и смотрела в темноту. Перед внутренним взором проносились картины – сиротство, жизнь в доме Никулихи, свадьба с мужчиной вдвое старше, а теперь – это. Неужели так будет всегда? Но что она могла сделать, куда идти? Всем, что у неё было, она обязана деревне и человеку, лежащему рядом.
Утро наступило раньше, чем хотелось. Даша встала до рассвета, как обычно, – напоила Геннадия, дала лекарства, умыла, накормила жидкой кашей. Механические действия успокаивали: пока делаешь – не думаешь. Он молчал, наблюдал и ни на секунду не выпускал её из виду.
– Ты какая-то деревянная, – сказал он наконец, когда она закончила вытирать ему лицо. – Как робот. Где твои чувства?
Даша остановилась с полотенцем в руках.
– Чего ты хочешь от меня? – едва слышно спросила она.
– Чувств, – голос стал мягче, но глаза остались жёсткими. – Эмоций. Страсти. А не этой механики.
– Я ухаживаю за тобой лучше, чем любая сиделка в больнице, – попыталась возразить она.
– Ты – моя жена, – отрезал Геннадий. – А не сиделка. И я хочу, чтобы ты была женой со всем, что это подразумевает.
После вчерашнего эти слова звучали как угроза. Даша отвернулась, собирая грязное бельё.
– Я стараюсь, – сказала она, направляясь к двери.
– Недостаточно, – голос мужа догнал её уже у выхода из комнаты. – Ты лишена воображения и отдаёшься без души.
Эти слова кружили в её голове весь день – пока стирала, готовила обед, убирала дом, высаживала рассаду на огороде. Что он имел в виду? Чего ещё хотел? Вчерашний вечер снова и снова вставал перед глазами, и Дашу передёргивало.
К вечеру, когда она принесла ужин – протёртый суп с фрикадельками, – Геннадий был необычно молчалив. Ел медленно, с паузами, внимательно изучая её лицо между глотками.
– Я долго размышлял, – сказал он, когда она забирала пустую тарелку. – О нас. О моём состоянии. О твоих потребностях.
Даша насторожилась – когда он заговаривал о её потребностях, обычно следовали новые требования.
– У тебя есть потребности, – продолжил он, не дожидаясь реакции. – Молодая женщина… У тебя должна быть полноценная жизнь. Я не могу тебе этого дать, не полностью.
Она стояла с тарелкой в руках, не понимая, к чему он ведёт, но ощущая подступающую тревогу.
– Приведи мужика, – сказал Геннадий прямо, глядя ей в глаза. – И займись с ним сексом при мне.
Тарелка выскользнула из её ослабевших пальцев и чудом не разбилась, упав на край кровати. Даша смотрела на мужа, не веря услышанному.
– Что? – только и смогла выдавить она.
– Ты слышала, – он говорил спокойно, будто предлагал купить новые занавески. – Приведи мужчину, любого, кто тебе нравится, и займись с ним сексом здесь, в спальне. Я хочу видеть.
– Нет, – Даша покачала головой, отступая к двери. – Нет, это неправильно.
– Почему? – Геннадий приподнял брови. – Ты молодая, у тебя есть потребности. Я даю тебе разрешение.
– Я не хочу, – твёрдо сказала она. – Я твоя жена и не буду с другими.
– Но я прошу, – голос стал ниже, глубже. – Как муж. Сделай это для меня.
– Нет, – повторила Даша, и в этот раз голос дрогнул.
Геннадий долго смотрел на неё, не мигая, – без злости, без раздражения, только с отстранённым, аналитическим вниманием.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Иди. Но мы ещё вернёмся к этому разговору.
Ночью Даша не могла уснуть. Перед глазами невольно возникала дикая картина: вот она, с ней – некий безликий мужчина, а Геннадий наблюдает, и глаза его светятся в темноте. Временами она отключалась и тут же просыпалась в липком поту, обнаруживая рядом мужа – неподвижного, с открытыми глазами, не спящего, просто лежащего в темноте и ждущего.
  
Утром, помогая ему с гигиеной, Даша чувствовала на себе его неотрывное внимание, но он молчал. И после завтрака молчал, и в обед. Молчание было хуже слов – оно наполняло её страхами и ожиданиями, потому что она знала: он не просто молчит, он ждёт, выбирает момент.
Момент настал вечером, когда она меняла постельное бельё – обыденная процедура: перекатить больного на один бок, сменить половину простыни, перекатить на другой, закончить. Геннадий позволял себя перемещать покорно, не возражая.