Здракомон

Голос его окреп за эти месяцы, хотя сохранял хрипотцу, а слова порой разделялись неестественными паузами. Но смысл фразы был ясен и твёрд.
Даша тут же подошла и поправила подушку, стараясь уложить её так, чтобы шея мужа не напрягалась. Геннадий наблюдал за её движениями внимательным, неожиданно пристальным для парализованного человека взглядом.
– Теперь ниже, – произнёс он, когда она закончила. – Эта… неудобная.
  
Даша снова поправила подушку, подкладывая руку под его голову. Волосы Геннадия, отросшие за время болезни, щекотали ей запястье.
– Так лучше? – спросила она.
– Нет… выше.
Она подняла подушку, пытаясь вспомнить, как та лежала до всех перекладываний.
– Хорошо, – кивнул наконец Геннадий, хотя подушка вернулась в исходное положение. – А теперь… воды.
Даша поднесла к его губам чашку с носиком, из которой удобно пить лежачему. Он сделал несколько глотков, потом поморщился:
– Холодная. Хочу… тёплую.
– Конечно, – ответила Даша, забирая чашку. – Сейчас подогрею.
На кухне чайник уже остыл. Она подогрела воду, не доводя до кипения, – тёплую, но не горячую, как любил Геннадий. Вернулась, снова поднесла чашку.
– Слишком… горячая, – произнёс он после первого глотка.
Даша добавила холодной воды. Попробовала сама – чуть теплее комнатной, как должно быть.
– Попробуй теперь, – сказала она, поднося чашку.
– Теперь… холодная, – сказал он с едва заметным раздражением, слышным только в том, как выделил первое слово.
Она молча вернулась на кухню. Опустошила чашку, налила свежую порцию тёплой воды. Подумала и налила сразу две – с разной температурой. Одну – чуть теплую, другую – горячее.
Когда вернулась, Геннадий следил за ней глазами. Зрачки метнулись к двум чашкам в её руках. Потом переместились на лицо.
– Умная, – произнёс он с чем-то, похожим на одобрение, и принял воду из первой чашки. – Эта… нормальная.
Даша почувствовала облегчение, что угодила, и вместе с ним – глухое беспокойство, которому пока не могла найти объяснения. «Это просто требования больного человека, – сказала она себе. – Он в постоянном дискомфорте, поэтому придирается к мелочам. Его можно понять».
– Свет… слишком яркий, – заметил Геннадий, когда солнце сдвинулось и лучи легли на стену напротив кровати. – Задёрни.
Даша встала и задёрнула шторы, хотя раньше он, наоборот, просил больше света – говорил, что устал от больничной полутьмы.
– Лучше?
– Теперь темно. Чуть-чуть… приоткрой.
Она приоткрыла штору ровно настолько, чтобы в комнате стало светлее, но солнце не падало прямо на кровать. Геннадий долго смотрел на узкую полоску света, а потом произнёс:
– Сойдёт.
Слово – обычное для его лексикона, но сейчас оно прозвучало иначе – со снисходительностью, точно он делал ей одолжение.
День шёл, и запросы Геннадия становились всё более трудновыполнимыми и похожими на капризы. Вода – определённой температуры, свет – под определённым углом, подушка – конкретной высоты, одеяло – натянуто до груди, но не выше, и обязательно заправлено под матрас так, чтобы не давило на ноги.
Всё это он произносил размеренным, спокойным голосом, которым когда-то говорил на деревенских собраниях. Речевые затруднения только придавали словам значимость – каждое было весомо и выверено.
Уложив Геннадия вечером и выполнив очередные требования к положению подушки, одеяла, качеству питья, Даша почувствовала усталость глубже обычной. Что-то происходило, что-то менялось в муже, но она не могла определить, что именно.
– Он больной, он страдает, ему можно, – прошептала она себе, выходя из спальни и прикрывая дверь.
Эта фраза стала её опорой. Она повторяла её, когда терпение истощалось, когда руки тряслись от усталости, когда хотелось бросить всё и закричать. Геннадий был болен, он страдал, ему можно было многое простить.
Но в спальне, глядя в потолок спокойными, внимательными глазами, Геннадий Косилов не страдал. По крайней мере, не так, как представляла себе Даша.
В его голове происходило совсем другое. Геннадий был в ярости. Кипящей, всепоглощающей ярости, которую не мог выплеснуть. Тело стало тюрьмой – разум остался прежним: острым, живым и абсолютно беспомощным.
Он скрипел бы зубами, если бы мог! Бил бы кулаками по стене, разбивал бы предметы! Но вместо этого мог только смотреть, просить, командовать слабым, дрожащим голосом. И наблюдать, как эта девочка – нет, уже женщина – суетится вокруг, пытаясь угодить.
Даша. Маленькая сиротка Даша Мнюшкина. Теперь – его жена, его сиделка, его единственная связь с миром.
Геннадий помнил тот вечер, когда впервые увидел её – двенадцатилетнюю у горящего дома. Тогда все видели в ней только ребёнка в беде: худенькую, испуганную девочку в ночной рубашке, покрытой сажей, с глазами, полными ужаса. Ребёнка, которого нужно спасти, утешить, защитить.
Но Геннадий увидел другое. Он увидел возможность.
Где другие замечали трагедию, он разглядел ценный ресурс. Девочка была одна, беззащитна, полностью зависима от доброты деревни. Идеальная ситуация. Геннадий тогда вернулся домой к жене, которая тихо вязала в кресле, и, целуя её в лоб, уже представлял другое лицо. В его мыслях жены уже не существовало. Местные девки были себе на уме, горожанки не рвались в деревню, а ему нужен был особый тип – та, что будет благодарна за любую кроху внимания, что примет его условия без пререканий, что будет вечно чувствовать себя должницей.
И вот теперь она принадлежала ему – полностью, безраздельно. Ирония заключалась в том, что именно теперь, когда он наконец получил её в полное владение, собственное тело его предало. Но разум остался прежним. Острым. Расчётливым.
Всю жизнь Геннадий собирал чужие секреты и слабости – не из злобы, а потому что информация давала силу, а сила была единственным, что по-настоящему имело для него значение. Знать, чем дышит председатель, какие грешки скрывает учительница, с кем крутит роман жена бригадира – всё это складывалось в картину, дающую преимущество. А с преимуществом приходила власть – тихая, незаметная для других, но вполне осязаемая для него.
Даже сейчас, прикованный к постели, он продолжал собирать сведения. Наблюдал. Отмечал. Запоминал. Как вздрагивает Даша, когда он произносит её имя определённым тоном. Как меняется её дыхание, когда он выражает недовольство. Какие морщинки появляются между бровей, когда она пытается угадать его желания. Все эти детали были бесценным сырьём, которое можно переплавить в настоящую власть.
Тело было сломано, но воля оставалась несгибаемой.
И теперь, когда прошло уже два месяца, пришло время начинать по-настоящему. Проверять, насколько далеко он может зайти. Использовать единственное оставшееся оружие – психологическое давление.
Сегодня он сделал первые шаги. Подушка – то слишком высокая, то слишком низкая. Вода – то горячая, то холодная. Свет – то яркий, то недостаточный. Мелочи. Придирки. Но важно было не то, что он просил, а то, как Даша реагировала. Торопилась исполнить, извинялась, пыталась угадать, что ему нужно. Прекрасно. Уже хорошо дрессированная.
Но что, если попросить большего? Что, если проверить, где проходит черта, через которую она не захочет переступить? Сколько раз нужно заставить её перестелить постель, прежде чем она начнёт проявлять раздражение? Сколько раз можно заставить её повторять одно и то же действие, прежде чем её терпение истощится?
Это было почти научное исследование – методичное, выверенное. Он был дрессировщиком, а она – животным, чью волю он собирался сломить. И дрессировщик в нём наслаждался процессом. Видел в этом вызов, игру, которую нельзя проиграть.
  
Той ночью Геннадий лежал затаившись, прислушиваясь к дыханию Даши рядом. Она спала на самом краю кровати, свернувшись, точно боялась задеть его даже во сне. Лунный свет прорезал щель между шторами, ложась полосой на её сжатые плечи. Губы Геннадия растянулись в едва заметной улыбке – почти неразличимой на асимметричном лице, но определённо присутствующей.