Здракомон

– Ну, вот мы и дома, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
Геннадий смотрел в потолок. Пальцы дрогнули на одеяле. Потом он повернул голову – медленно, с видимым усилием – и посмотрел прямо на неё. Губы шевельнулись раз, другой, и наконец из горла вырвался хриплый, но отчётливый звук:
– Даша…
Она вздрогнула. Это было первое слово после инсульта. Не хрип – слово.
  
Так началась их новая жизнь, потекли непривычно трудные дни. Даша вставала до рассвета, чтобы успеть растопить печь и согреть воду. Первое переворачивание – со спины на бок, подложить валики для фиксации, проверить, нет ли покраснений на коже. Потом умывание и лекарства. Каждую таблетку приходилось измельчать в порошок и разводить водой – Геннадий не мог проглотить ничего твёрдого. Затем кормление: жидкая овсянка с ложечки, каждую каплю нужно аккуратно донести до рта, следить, чтобы не поперхнулся. После – утренние гигиенические процедуры, самая трудная часть. Снять подгузник, обтереть влажной губкой, подмыть, обработать кожу кремом, надеть чистый.
К середине утра Даша была измотана. Но день только начинался. Массаж, чтобы мышцы не атрофировались. Переворачивание – каждые два часа. Еда – по пять-шесть раз в день. Снова лекарства. Снова гигиена. И всё это в доме без горячей воды, без канализации, с туалетом на улице.
Руки Даши, некогда мягкие, покрылись трещинами от постоянного мытья и контакта с моющими средствами. Кожа на ладонях загрубела. Под глазами залегли тёмные круги – ночью приходилось вставать, чтобы перевернуть мужа и сменить бельё, если случалась «авария».
Но тяжелее физического изнеможения было чувство безысходности. Со временем она ко многому приноровилась, движения её стали отточенными, выверенными, но пустыми. Даша уже не видела перед собой мужа – только тело, за которым нужно ухаживать. И лишь иногда, ловя на себе его взгляд – осмысленный, внимательный, вздрагивала, вспоминая, что этот неподвижный человек – всё ещё её муж.
Геннадий заговорил на третьей неделе. Даша меняла наволочку, когда услышала его голос – сиплый, но разборчивый:
– Подушку выше.
Она замерла с наволочкой в руках. Он уставился на неё – в глазах читалось нетерпение.
– Выше, я сказал.
Даша подняла подушку, а внутри похолодело – это был его прежний тон, властный и требовательный. Не тон беспомощного человека. Тон хозяина.
Валентина приходила три раза в неделю. Делала уколы, которые Даша ещё боялась ставить сама, проверяла состояние Геннадия, давала указания. В её присутствии Даша чувствовала себя увереннее – быстрые, точные движения фельдшерицы внушали надежду.
– Хорошо у тебя получается, – сказала как-то Валентина, наблюдая, как Даша меняет повязку на пролежне, который всё-таки появился у больного на пятке. – Прямо медсестра. В больнице так не у всех выходит.
Это была высшая похвала от скупой на комплименты Валентины, и Даша почувствовала прилив гордости.
Деревня поддерживала. Каждый день кто-нибудь стучался в дверь – то с кастрюлей горячего супа, то с домашним пирогом, то с банкой солёных огурцов. Соседи кололи дрова и складывали у сарая, не спрашивая разрешения. Мужики натоптали широкую тропу от дома до колодца и принесли новые вёдра – крепкие, с удобными ручками. Витька, племянник Клавдии Петровны, наладил проводку, которая раньше постоянно барахлила.
Но больше всех Даша ждала Леру. Подруга появлялась почти каждый день – забегала ненадолго, но всегда с чем-нибудь: то с конфетами, то с журналом, то с флакончиком духов.
– Держись, подруга, – говорила Лера, сидя за кухонным столом и болтая ногой. – Ты же у нас сильная.
Рядом с ней Даша оживала. Могла пожаловаться, поплакать, даже посмеяться – с Лерой это казалось возможным.
– Может, тебе помощницу какую нанять? – предложила однажды Лера. – У Зинкиной дочки девчонка без работы сидит. Могла бы приходить на пару часов, помогать с уборкой хотя бы.
– На какие деньги? – грустно усмехнулась Даша. – Колхоз платит больничные, но этого только на лекарства хватает.
Лера не нашлась, что ответить. Только сжала её руку своей – тёплой, с накрашенными ногтями, – и Даша остро почувствовала разницу между ними. Лере было девятнадцать, как и ей, но для Леры жизнь только начиналась – с мечтами о городе, о работе, о любви. А Даша в свои девятнадцать уже перешагнула этот возраст, попав в другую, зрелую и тяжёлую жизнь, без права на молодость.
Геннадий теперь говорил чаще. Каждое слово давалось ему с усилием, губы дрожали, лоб покрывался испариной, но он настойчиво выталкивал звуки. «Подушку», «одеяло», «форточку». Имя её произносил по-новому – «Да-ша» – с паузой посередине, преодолевая сопротивление непослушного горла, и от этого звука Дашу каждый раз пробирала дрожь.
Однажды он задержал её одними глазами, когда она собиралась унести на кухню грязные тарелки после еды, и с натугой выдавил:
– Ты… устала.
Даша замерла. Впервые за всё это время он заметил её состояние, а не только свою беспомощность. Она присела на край кровати.
– Немножко, – призналась она. – Но это ничего. Я справляюсь.
Геннадий долго смотрел на неё.
– Хоро… шая, – с трудом произнёс он.
И Даша неожиданно для себя расплакалась – беззвучно, горькими слезами, которые копились все эти недели. От бессилия, от безысходности, от жалости к нему и к себе. От осознания, что прежней жизни уже не будет, а новую она ещё не научилась принимать.
Геннадий не сводил с неё глаз, и в них стояло что-то похожее на сожаление. Но что на самом деле происходило в его голове, Даша не знала. Может, он ненавидел свою беспомощность. Может, жалел её. Может, думал о том, как всё могло бы быть иначе.
К концу второго месяца Даша освоилась со своей новой жизнью настолько, что могла делать всё необходимое почти механически. Руки помнили последовательность действий, тело привыкло к нагрузке. Она научилась экономить силы, распределять время, организовывать пространство так, чтобы нужные вещи всегда были под рукой.
Тело Геннадия, каждый день обрабатываемое мазями и растираемое, оставалось чистым и ухоженным. Регулярные занятия для разработки суставов, которым Дашу научила Валентина, не давали мышцам полностью атрофироваться. Он даже немного прибавил в весе – Даша готовила питательные супы и протёртые каши, добавляя сливочное масло и мёд.
Но взгляд его по-прежнему часто был направлен в потолок – долгий, немигающий. Что видел там Геннадий? О чём думал? Даша пыталась разговорить его, рассказывала деревенские новости, читала вслух газеты, которые приносил председатель, но редко получала отклик.
– Валентина сказала, что с весной может стать лучше, – говорила Даша, протирая его влажной губкой. – Тепло придёт, сможем тебя на крыльцо выносить. Свежий воздух полезен.
Геннадий поворачивал голову к окну, за которым март уже боролся с февральскими сугробами, и что-то менялось в его лице – проблеск интереса, отзвук прошедшей жизни, игравшей когда-то в этом сильном мужчине.
И Даша позволяла себе на миг поверить, что не всё потеряно, что со временем станет легче. А потом вспоминала слова врача: «Скорее всего, до конца жизни». И эта жизнь – его, навсегда обездвиженного, и её, вечной сиделки, – тянулась вперёд, одинаковая, без обещания перемен.
Но каждое утро она всё равно вставала до рассвета, разжигала печь и грела воду. Потому что выбора не было. Потому что обещала. Потому что где-то внутри неё всё ещё жила девочка, которую деревня спасла от сиротства, и эта девочка твёрдо знала: долг платежом красен.
Начало третьего месяца отметилось первой оттепелью. За окнами дома Косиловых снег начал проседать, темнеть по краям, а с крыши свесились тонкие сосульки. Рутина ухода за мужем превратилась в целый мир со своими законами и ритуалами, постоянным распорядком. Но в устоявшейся системе начали появляться сбои – мелкие, едва заметные, но неотвратимые.
  
– Подушка слишком высокая, – сказал Геннадий однажды утром, когда Даша, как обычно, закончила кормить его протёртой овсянкой.