Порченая (СИ)

— А это... — он бережно пододвигает ко мне книгу.
— Я узнала, — перебиваю его, осторожно касаясь пальцами фолианта.
Передо мной лежит редкое однотомное издание «Дон Кихота» с иллюстрациями и гравюрами в кожаном переплете.
— Ты должна их где-нибудь спрятать, Каталина.
— Почему, дон Эстебан?
Он выдерживает паузу.
— Потому что я отдаю их тебе сейчас.
— Сейчас?
— Да, именно. Ты видишь, я не стал включать их в завещание, — Эстебан вытаскивает из папки еще один лист. — Я оформил сегодня дарственную. Эти вещи теперь твоя собственность. Их нет в описи, их нет в реестре.
  
Не верю своим глазам
— Вы убрали их из реестра?
— Да, — кивает дон. — Я давно это сделал, до поездки к нотариусу.
— Но ваши дети это тоже могут оспорить.
— А зачем им это делать? — удивляется Эстебан. — Да они понятия не имеют, что это такое. Я отдал тебе самое ценное, что было у меня в коллекции. Мои дети всегда считали архив свалкой старья и хлама.
— Я не хочу воевать с вашими детьми, дон Эстебан, — говорю тихо. — И тем более не хочу, чтобы вы воевали с ними из-за меня.
— Не будь наивной, Каталина, — морщится он. — Разве это из-за тебя? Это все из-за денег. А ты просто удобный повод.
Опускаю взгляд на футляр с книгой. Глажу рукой шероховатый переплет.
— Но это же... Это же так дорого!
Эстебан смотрит на меня со строгостью.
— А я тебе о чем толкую? На все есть оценочные акты и бумаги, подтверждающие происхождение. Что ты их не украла, а тебе их подарили. Я дам тебе контакты нескольких знакомых антикваров в Мадриде. Если не будешь спешить, ты сможешь все это удачно продать через них на аукционе. У тебя есть, кому ты можешь доверить их на сохранение?
Я поднимаю глаза.
— Вы хотите, чтобы я их спрятала?
— Я хочу, чтобы ты их не держала здесь, — говорит он. — Когда меня не станет, в этом доме их найдут. И потом ты не докажешь, что рукопись с книгой твои даже с дарственной.
В этом мире есть только трое людей, кому я могла бы довериться. Но падре Себастьяно слишком далеко, чтобы я могла рискнуть и поехать к нему. К тому же, он в опасной близости к Джардино.
Поэтому говорю дону Эстебану правду:
— У меня есть только вы и донья Мириам.
— Значит, Мириам, — кивает он, совсем не удивившись. Как будто этого ответа и ждал.
*Ejecutoria de hidalguía — документ, подтверждающий дворянство (исп.)
  
Глава 21
 
Катя
Сегодня Ангелинке исполнилось ровно семь месяцев.
Она уже ползает вовсю на животе. Эта бесстрашная девочка может пронестись как комета от одного конца дома в другой за считанные минуты.
А я окончательно убеждаюсь в том, что без очков вижу все хуже и хуже.
Лицо дочери расплывается, как мокрое пятно. Я щурюсь, моргаю, тру глаза, меняю угол, поворачиваюсь к окну. Результата ноль.
Я так надеялась, что после родов мое зрение улучшится, как обещали врачи. И одно время даже казалось, что так и было. По крайней мере оно не падало. Но потом я поняла, что я просто себя обманывала.
Я оттягиваю посещение доктора не только потому, что для этого надо ехать в город. Еще и потому, что мне страшно.
У дона Эстебана у первого лопается терпение. Конечно. Он такие вещи считывает быстрее, чем я успеваю придумать себе отговорку.
— Каталина, — говорит он утром, когда я в третий раз проливаю воду мимо стакана. — Хватит.
— Я просто не выспалась, — отвечаю я пристыженно.
— Не спорь, — отрезает он. — Собирай ребенка, мы едем в город.
Открываю рот, чтобы сказать «не надо», и сразу закрываю. Потому что знаю — спорить бесполезно. И еще не хочу выглядеть неблагодарной.
Я здесь, чтобы ему помочь, а не стать обузой, вдобавок с ребенком. Поэтому послушно одеваю малышку, быстро собираюсь сама, и мы идем на автобус.
Дон Эстебан впервые едет со мной в клинику. Не в нашу деревенскую, где надо месяц ждать запись к семейному врачу. В офтальмологический центр, которым владеет приятель дона Эстебана — профессор Хавьер Салинас.
В клинике возле ресепшена небольшая очередь. Снимаю очки и ловлю себя на том, что не вижу лиц. Различаю только силуэты, пятна. Они двигаются, перемещаются, снуют вокруг, создавая мутную пелену.
Меня вызывают по имени. Я поднимаюсь, передаю Ангелину дону Эстебану, но он тоже встает, чтобы пойти со мной.
Профессор Хавьер Салинас выглядит старше сеньора Монтальво. Он сверлит меня внимательным взглядом, пытаясь разгадать, что я делаю рядом с его приятелем.
Наверняка считает меня хищницей и любительницей денег. Вот только дон Эстебан как раз не является богатым женихом, скорее наоборот. И сеньор Салинас уже голову сломал, а так ничего и не придумал. Вряд ли Эстебан посвятил его в фиктивность нашего брака.
Но профессионализм берет верх, и сеньор Хавьер приступает к осмотру.
— Как долго у вас падает зрение? — спрашивает он.
— С начала беременности, — отвечаю. — Мне говорили, что это связано с нагрузкой на организм и отрицательным резусом. Надеялись, что после родов пройдет.
Профессор просит посмотреть на буквы, на точки, на лампу. Мне капают капли, я сижу в коридоре, затем меня ведут проверять роговицу. Все это время Эстебан с Ангелиной не отходит от меня ни на шаг.
Наконец все вместе возвращаемся в кабинет.
— Это не резус, сеньора Каталина, — говорит профессор Салинас.
— Тогда что? — беспокойно вмешивается Эстебан.
— Кератоконус, — отвечает профессор. — Роговица истончается и деформируется. Поэтому картинка «плывет», двоится, появляется ореол от света. Очки уже не вытягивают.
Слово неприятно режет слух, как наждачка по стеклу.
— Почему мне тогда говорили про беременность? — спрашиваю. — Меня же осматривал офтальмолог.
Сеньор Хавьер устало хмыкает.
— Потому что многим проще все списать на беременность. На гормоны. Сказать, что потом само восстановится.
— Вы хотите сказать, что это навсегда? — у меня пересыхает во рту.
— Не обязательно, — профессор сосредоточенно листает распечатку, — но я бы на вашем месте не тянул. На одном глазу еще можно говорить о стабилизации, а вот на втором по вашим показателям нужна пересадка роговицы. Трансплантация.
Я не сразу понимаю.
— Это операция?
— Да, — кивает сеньор Хавьер. — Причем, для этого нужно ехать в Мадрид. Здесь такого оборудования нет, а там крупный центр. Там есть все необходимое оборудование.
Мадрид.
У меня внутри все падает.
Мадрид большой город. Много людей. Документы. Камеры. А значит следы...
— Что будет, если ее не делать? — спрашиваю тихо.
Врач смотрит на меня так, будто я спросила, можно ли не дышать.
— Будет только хуже. Вы будете терять зрение дальше. Это не простуда. Ее не получится переждать.
— Мы поедем в Мадрид, Хавьер, — говорит Эстебан, — выписывай направление.
Сглатываю. Оборачиваюсь на дона Эстебана, посылаю ему умоляющий взгляд.
— Нам нужно посоветоваться с мужем, — говорю, возвращаясь взглядом к профессору.
Тот кивает, его взгляд отстраненный и равнодушный.
— Советуйтесь быстро. Я могу отправить направление почтой. Стабилизирующее лечение продолжайте по моим рекомендациям.
Всю дорогу обратно мы молчим. Ангелина спит у меня на руках, прижавшись к моей груди. Не перестаю гладить ее как котенка.
Когда приезжаем домой, она уже бодрая и выспавшаяся. Ставлю дочку на пол, и она тут же ползет к кошачьей миске. Дон Эстебан успевает перехватить малышку раньше меня.
— Приготовлю обед, я быстро, — говорю и направляюсь к плите, но Эстебан меня окликает.
— Подожди, Каталина, — говорит он тихо. — Ты должна лечь на операцию.
  
— Нет, дон Эстебан, — мотаю головой, — я не могу так рисковать. Я не поеду в Мадрид. Это слишком на виду.
— И что?
Поворачиваюсь и смотрю в упор.
— Я боюсь. Если меня увидит кто-то из моей родни, они сразу меня узнают. И тогда нас с Ангелиной очень быстро найдут.