Порченая (СИ)

— Беда с ней случилась. Утонула девка. Со скалы сбросилась и утонула.
Меня словно током прошибает. Делаю вид, что смотрю в окно, а у самого перед глазами все блядь качается.
— Вы уверены, что она сбросилась? Это не ошибка?
— Да какая тут может быть ошибка, синьор? Она же не простая девчонка, она из Джардино! Там на обрыве ее одежду нашли, водолазы несколько дней тело искали. Говорят, там то ли свадьба какая сорвалась, то ли она беременная была. Этого я вам точно не скажу, синьор...
  
На меня будто ледяной водопад обрушивается.
Беременная...
Катя была беременная?
Нет, блядь. Нет, нет!
Но чем больше сопротивляюсь, тем четче понимаю, что да блядь. Да.
Мне тогда было не до защиты. Мне вообще похуй на все было.
Моя девочка. Что я наделал?
Эти уроды Джардино ее заклевали, и она спрыгнула со скалы? Предпочла свести счеты с жизнью?
Спина напряжена до предела, но я притворяюсь, что просто откидываюсь на сиденье.
— Так одежду нашли, а тело нет?
— Не знаю, синьор, как будто нет. Но я не интересовался подробно. Это надо новости почитать или в полиции поспрашивать, если вам интересно. А мне оно без надобности.
Как только выхожу из такси, закрываю за собой дверь и сразу достаю телефон.
Номер Марко до сих пор помню наизусть, потому что в новом аппарате я его в контакты не вносил. Так что набираю по памяти.
Гудок. Еще один. Наконец абонент отвечает.
— Массимо? — голос отца звучит надтреснуто. Он словно не верит, что это действительно я.
— Здравствуйте, дон.
— Ты где? С тобой все хорошо? — он выдыхает с явным облегчением. — Ты жив, хвала небесам, я не знал, что думать...
— Жив, а что мне сделается? — пожимаю плечами, будто он может меня видеть.
— Я не знал… Ты ни разу не позвонил, твой телефон отключен, и я...
— Я пообещал донне, что исчезну из вашей жизни.
— Массимо, сынок, — он говорит тихо, почти шепчет, — это ты говорил донне Луизе. А я твой папа...
— Скажи, что ты знаешь о Кате? — перебиваю Марко.
В трубке возникает пауза, дон прокашливается.
— Ты звонишь из-за нее? Из-за этой девушки Джардино?
— Я приехал, чтобы ее забрать, и узнал, что она утонула. Это правда, отец?
— Не знаю, Массимо. Я слышал то, что и все. Говорят, тело пока не нашли. Но ты сам знаешь, какое там течение, его может и не найдут.
— Катя была беременная. Ты знал?
Отец молчит, затем снова заговаривает, в этот раз его голос звучит глухо.
— Узнал уже когда все случилось. И опять же это все слухи...
— Это был мой ребенок, отец! Твой внук! — мой голос срывается. — Почему ты не забрал ее от Джардино?
— Как бы я ее забрал, Массимо, если они ее прятали? И потом, сынок, может она и покончила с собой из-за того, что не хотела твоего ребенка? Я слышал, ее хотели выдать замуж за кого-то из влиятельных мужчин Ндрангеты.
Эти слова бьют в сердце прямым попаданием. Они обнажают мои собственные страхи и опасения. И от этого размазывает еще больше, еще сильнее.
Я бы уговорил ее. Увез с собой даже силой, не позволил причинить вред ни ей, ни ребенку. Пусть бы родила, отдала его мне. Я сам бы его вырастил. Или ее...
А Катю потом отпустил.
— Катарина оставила завещание. Все, что ей оставил в наследство дед, она завещала епископату Палермо. Как-то провернула это через падре Себастьяно. Он служит в капелле при дворце, ты должен его помнить, — говорит отец. — Можешь поговорить с ним. Катарина исповедовалась у него, ее бабка приводила в часовню.
— Спасибо, дон, я попробую, — еле ворочаю языком.
Голова кажется объятой пламенем, грудь распирает, там тоже горячо и полыхает. Невыносимо хочется глотнуть воздуха, но его не хватает.
Отключаю телефон, сажусь прямо на тротуар и роняю голову на сложенные на коленях руки.
Нахера мне все эти гребаные нули и миллиарды?
Нахера это все?
Если я проебал главное?
Я проебал Катю.
И это я ее убил.
И не только ее...
Мои шаги гулким эхом отдаются в сводах Палатинской капеллы.
Сегодня я здесь впервые.
В детстве меня сюда не приводили. Часовня древних сицилийских королей не для таких людей, среди каких я рос.
Мать предпочитала скромную приходскую церковь, она стояла у самого въезда в наш поселок. Простая, каменная без росписи и витражей. А с тех пор как я вырос, я вообще перестал заходить в храмы.
Даже сегодня я здесь по делу.
Капелла, встроенная в королевский дворец, залита светом, который струится сквозь высокие окна. Он отражается в золоте мозаик, ложится на камень и дерево, будто подсвечивая их изнутри. Но меня не трогает все это великолепие.
Стоя под величественными сводами среди строгой роскоши и тишины, я не чувствую должного трепета. Только холод и внутреннее напряжение.
Я не верю ни в бога, ни в черта. Слишком много зла я видел, которое творили обычные люди. Они прекрасно обходились без всяких чертей.
И чтобы сотворить добро, не обязательно напрягать бога. Каждый вполне способен справиться самостоятельно.
Скамьи ровными рядами уходят вглубь. Возле алтаря замечаю невысокую фигуру в рясе.
— Доброго здоровья, синьор! Где я могу найти падре Себастьяно?
Он поворачивается ко мне, легким кивком приглашает подойти.
— К вашим услугам, — говорит он приветливо. — Вы хотите исповедаться?
— Нет, святой отец, я пришел по делу, — отвечаю. — Хочу спросить у вас о девушке. Ее звали Катарина Джардино, вы должны ее помнить.
Повисает пауза, но ни выражение лица, ни тон падре не меняется.
— Что именно вы хотите узнать?
— Мне нужно знать, что с ней случилось?
Он смотрит пристально. Взгляд цепкий, изучающий, будто хочет заглянуть под черепушку.
— А почему вы решили, что у меня есть, что вам рассказать?
— Она приходила сюда не так давно и исповедовалась перед тем, как... исчезла.
Падре смотрит внимательно, я хотел бы увидеть настороженность в его взгляде, но ее там как не было, так и нет.
— Как вас зовут?
— Макс... Максимилиан. Залевски.
— Вы из ее семьи?
— Нет.
— Семья ищет девушку, идите к ним. Почему вы пришли ко мне?
— Вы были последним, с кем она говорила. Скажите, это правда, что она по своей воле бросилась с обрыва? Что она... была беременна?
Последние слова колом становятся в горле, с трудом продираются сквозь гортань, но я заставляю себя их вытолкнуть. Падре Себастьяно с удивлением вскидывает голову.
— Вы в самом деле считаете, что она приходила брать у меня на это благословение? И в самом деле считаете, что я ей его дал?
Мгновенно остываю, в некоторой степени даже становится неловко. Конечно, нет, я же не совсем отбитый. Пусть я и был херовым христианином, но какие-то азы я все-таки помню.
— Простите, святой отец, нет, я так не считаю, — качаю головой. — Но она не могла не выдать своих намерений, если они у нее были.
— Я еще раз спрошу вас, синьор Залевски. Кем вы приходитесь синьорине Катарине?
Смотрю во ввинчивающиеся в меня глаза-буравчики.
На какой-то миг возникает желание войти в эту гребаную будку, упасть на скамью в угол, привалиться лбом к деревянной решетке и все вывалить на голову падре. Все дерьмо на него вылить.
Пусть слушает. Его же никто насильно в священники не тянул. Он сам подписался все это выслушивать.
А меня так и подмывает рассказать.
И про свадьбу, где я Катю изнасиловал. И про яхту, на которой половина клана Фальцоне к праотцам отправились. И про то, что ребенок, из-за которого Катя с обрыва бросилась, мой был. Но...
Но челюсти словно свело судорогой.
Если бы я знал, что мне от этого полегчает. Если бы я хоть немного верил. Хоть немного еще оставался тем Массимо, который еще не знал, что он сын Марко и Луизы Фальцоне...
  
— Никем, — качаю головой, сцепив зубы, — просто знакомый.
— Тогда вы должны понимать, что исповедь — это тайна. Я не могу нарушить ее.