Самый лучший день
– Это печень, у нас сильно большие проблемы из-за этого, да и из-за другого тоже, – уклончиво ушла от разговора, видимо, жалея о том, что начала вообще что-то говорить. Но я и спросить не могла ничего при нём.
Кровать была с ремнями для закрепления конечностей, а Женя лежал свободно. Снова посмотрела на медсестру.
– Женя нам очень помогает, сам поправляет сваливающиеся датчики и маску. Нам удобнее держать его свободным. Мальчик умный и спокойный, как только объяснили причину, почему его пристегнули, пообещал, что не будет часто двигаться, – поэтому и расстегнули ручки и ножки.
Пытаясь дышать ровнее и скрывая шоковое состояние, я постигала сейчас ещё одну тайну: мой сын САМ боролся за свою жизнь. Это не значило, что я не нужна ему, но это осмысление было дано ему свыше.
На тумбочке стояла переданная мною маленькая иконка пресвятого Евгения и бутылочка со святой водой. Мне подали ватный тампон, чтобы я смочила губки сына водичкой. Я так и сделала. И тут увидела салфетку с обычным песком.
– Это со своим другом поделилась наша малышка, – тут они оба обратили моё внимание на бокс для младенцев, в котором лежал, весь в трубочках, маленький комочек, – малышка родилась недоношенная, всего 1100 граммов, мы ей помогаем набрать вес, правда, Женя? – продолжала медсестра, как будто разговаривала не со мной.
– Мама, она уже килограмм с половиной весит, мы её каждый день взвешиваем, она растёт и даже скоро начнёт плакать, – медленно прохрипел Женя. Я просто обомлела: и правда, такого я ещё не слышала да не видела.
– Родственники родителям девочки передали из Иерусалима святой земли, и мы – конечно, с их разрешения – частичку положили Жене, – улыбаясь, добавила медсестра, – пусть Божья благодать поможет этим детям, – закончила она.
– А как к этому относятся врачи? – вспоминая, что заведующий отделением отправлял нас в церковь.
– Не запрещают. Мы все уповаем на Бога, врачи осознают, что их руками творятся Божьи чудеса. Здесь не одно чудо произошло, не раз врачи видели невозможное и пока ещё не объяснимое наукой.
Конечно, я старалась вести себя как можно естественнее, стала рассказывать о бабушках и дедушках, о Тане и папе, что все ждут нас дома. И что скоро обязательно у нас будет собака. Женя, сдвинув маску (он всё время надевал её, как только замолкал, делал это без напоминаний), спросил:
– Правда? Сразу-сразу?
– Ну, подожди, – заторопилась я, – давай летом, чтобы с ней можно было гулять?
– Давай! – послушно согласился он.
Я пробыла у него больше часа, и тогда, когда он стал закрывать глазки, медсестра обратилась ко мне:
– Завтра короткий день, приходите пораньше, уже после четырёх здесь никого не будет, – я услышала это как уже решённый вопрос, что буду ходить сюда всё время. Моя надежда наконец улыбнулась мне. Я это чувствовала. С Женей мы договорились, что завтра приду с новыми сказками, которые купил папа.
– И ещё, – продолжила женщина, – во-первых, вам надо сдать кровь на станции переливания – любой группы, обязательно скажите, что сдаёте для областной детской больницы. Во-вторых, Женю начали кормить, сегодня мы обошлись бульоном, всего-то две-три ложки, а вы купите овсянку-экстра. На первом этаже в ЦУМе точно есть, молоко нельзя, будем варить на воде, у нас есть плитка.
Я не шла из отделения – летела, внутри всё клокотало, готовое вырваться наружу; единственное, о чём сейчас жалела, – что не могу поделиться своей радостью с мамочкой и Сашей. Да, было много страшного и тревожного, но появился свет. Я представляла, что этот свет не только осветит, но и обогреет наш путь. «Всё будет хорошо! – засыпала я после прочтённых молитв. – Завтра приедет Саша и наступит Новый год, а потом мы поедем домой и у нас появится собака…»
Наступило утро последнего дня уходящего 1999 года. Это был первый в моей жизни год без новогодней ёлки. Дух волшебства, характерный для этого времени, всё равно витал в воздухе, правда, он был особым – от него ждали в клинике одного: покинуть это место навсегда и вернуться домой.
Утром я отправилась в ЦУМ, надо было купить кашу. В троллейбусе я наблюдала за людьми, живущими «нормальной» жизнью: они ехали на работу, в школу, по делам, за подарками, то есть были заняты обычной суетой предпраздничного дня. Но особенно я встрепенулась, войдя в универмаг, украшенный к Новому году. Ритм и краски последних дней были иными: не слышали мы радостных криков, означающих детский восторг от неожиданных подарков, глаза дивились не только разноцветной и блестящей мишуре, но и большому количеству народа в предновогоднем настроении. А про звуки и говорить нечего: после гулкой больничной тишины слух тяжело воспринимал непривычно звонкие и весёлые песни, раздающиеся повсюду. На витринах красиво уложенные товары, аппетитно украшенные рыба, мясо, сладости, фрукты к новогоднему столу, даже слюна смочила горло. Но всё это было не для нас: я внимательно рассматривала упаковки каш в бакалейном отделе и наконец нашла то, что нужно.
Устав от людей в предпраздничном настроении, шума и суеты, с облегчением ввалилась в здание больницы, отнесла овсянку в реанимацию, а в палате поделилась с соседкой ощущениями от выхода в город. Маша лежала с тяжелобольным сыном Ромой. Конечно, с болью и горечью думали о том, что родители всех детей, оказавшихся на Новый год в стенах больницы, и не только этой, загадывали главное желание этой волшебной ночи: чтобы их ребёнок поскорее вернулся домой здоровым – исполнение никаких других желаний сейчас было не важно.
Прервав наши думы о заветном желании, в палату влетел Сергей Алексеевич, он по-прежнему оставался лечащим врачом Жени и каждое утро после осмотра приходил и сообщал о выполненных хирургических процедурах. От него я узнавала страшные диагнозы, поставленные моему сыну: сепсис, острая печёночная и почечная недостаточность, двусторонняя пневмония, обширный абсцесс кишечника, миокардит – не было органа, не затронутого сепсисом. От него я и услышала, что остеомиелит сейчас меньшее из зол в его организме.
– Как хорошо, что вы пришли. Вы мне нужны, – насторожённо промолвил доктор, и мы прошли в ординаторскую.
– Сегодня ночью вашему сыну стало хуже. Срочно нужно помочь сердцу: экссудативный перикардит. Наш кардиолог не на месте. Я могу, если вы доверяете, сам сделать эту процедуру, – как всегда, его речь была стремительно быстрой.
Я же, услышав тревогу в его голосе, пришла в ступор:
– Что это значит? Какая процедура?
Дальше он объяснил мне «человечьим», не медицинским языком: сепсис – гнойное воспаление крови, этот гной с кровью вошёл во все органы, но хуже всего сердцу. Обложив его, гной не даёт работать сердцу ритмично. СЕРДЦЕ ЗАТУХАЕТ. Срочно нужно сделать прокол-пункцию в области сердца и отсосать шприцем скопившийся гной.
– Вы разрешаете мне сделать это? Это может спасти мальчика. Время идёт на часы.
Всё услышанное вернуло меня в реальность, а то какие-то желания и мечты… Я в первый раз должна была САМА принять решение, касающееся жизни моего ребёнка.
– А вы бы сделали это своему сыну? – только и спросила я после паузы, придавившей меня.
– Да, однозначно, своему сыну я уже сделал бы, поймите, сегодня все врачи уйдут на три дня, и что случится за это время, никто не знает, у нас есть шанс помочь мальчику, решайте, – торопил он.
Уверенный тон Сергея Алексеевича Красюка подстегнул меня:
– Я согласна, – подписывала я подготовленные доктором бумаги.
Он сразу же выбежал, а я вернулась в палату. Закрыв лицо руками, я тихо заплакала в подушку. Все мои нарисованные идиллии стёрлись в один момент. Вот это и была реальность: всё очень плохо, и то, что я пыталась закрыть глаза на ужас, увиденный мною вчера, говорило лишь о моей некомпетентности и наивности. У меня опять затрусились руки. Маша не трогала меня, и я была благодарна ей за это. Как подстреленная, я подскочила и стала молиться.
Через час открылась дверь и вошёл Сергей Алексеевич. Глаза его светились радостью, он улыбался.