Купание в Красном Коне
— Ну как это, — с педагогической солидностью в голосе возразила она. — Отличить темное от светлого может каждый. А при желании — и противостоять.
— Пылинка, противостоящая буре… Смешно.
— Пылинка не может противостоять буре. Но она может подать руку другой пылинке, третьей… Уже легче. А вы одиноки, не правда ли?
— Увы, да, — скроил было жалостливую физиономию Д-р, но сообразил, что спутница все равно не видит.
— Ну вот. Вы одиноки. Отсюда и ваши мысли.
— А вы — не одиноки!
— О нет! — легко ответила Тамара. — В дни, когда из космоса надвигается на нас угроза, мы, вместе с братьями и сестрами по духу, противостоим ей. Разве вы не ощущаете результатов?
Д-р остановился, достал платок и приложил ко рту, скрывая улыбку.
— …Да, мы не видим друг друга, не знаем имен, не связаны клятвой, — так продолжала она. — Нас невозможно разлучить, ибо даже в темнице мы слышим голоса друг друга. Братство наше нерушимо…
— Всегда найдется предатель, — осторожно заметил Д-р.
— Он безвреден для нас. Ведь он сам по себе. И никак не сможет войти в наше братство…
— Скорей верблюд… — пробормотал Д-р.
Они выбрались на шоссе.
— Так вы… экстрасенс? — восхищенным шепотом спросил Д-р, сбивая снег с обуви.
Позади снежную целину пересекал ровный шрам тропы.
Тамара посмотрела на него с сожалением.
— Ну что вы. Экстрасенсы не имеют к этому никакого отношения. Это так, шуты, скоморохи, тешащие толпу… Мы же — невидимы, толпе недоступны.
Она двинулась по обочине. Д-р присел на корточки.
— Мадам, — сказал он тихо, — ну нельзя же быть такой дурой!
И подтолкнул бутылочный замерзший осколок с обочины на проезжую часть.
Когда он вновь догнал ее, с другой стороны дороги, от высокой сосны метнулась к ним белка, стремительный и жирный зверек. Тамара достала из кармана пальто яблоко и, откусив зеленый бочок, поднесла дольку к хищной серой мордочке.
Д-р удерживал руки в карманах ценой некоторого напряжения. Просто он по опыту знал, что эта тварь может мстительно цапнуть, если ей поднести пустую ладонь или кукиш. Пришлось сильно закашляться. Белка мгновенно взлетела на ближайший ствол. Не уронив, правда, подачки. Тамара с укоризной посмотрела на спутника.
— Простите, — сказал он, держась за грудь. — Свежий воздух. Отвыкаешь, знаете, в городе…
— Да, да, — сказала она. — Город. Все видят в нем безусловное зло. Может быть. Но только ведь и город надо защищать. Если б вы знали, сколько на это уходит сил.
Д-р сочувственно развел руками. А Тамара вновь двинулась вперед. И Д-ру вновь пришлось догонять ее. Но она опять остановилась, словно вспомнив о важном деле. Полезла в другой карман, достала горсть семечек, вытянула ладонь и стала ждать.
Синицы появились, будто из воздуха возникли. Одна из них зависла над ладонью. Вдруг, решившись, с лету хватанула семя и вспорхнула на ветвь.
— Держите, попробуйте тоже, — предложила Тамара.
Д-р взял с теплой и влажной ладони два черных семени. И теперь, с протянутой рукой, ощущал себя придорожным побирушкой.
Его синица оказалась решительным пернатым. Она села на указательный палец, цепко обхватив его длинными черными коготками. Ткнулась в семя, но не удержала его, сама же испугалась и отлетела в сторону, словно под порывом ветра. Д-р даже не смог придумать, что бы такое подстроить этой крохе. И то сказать: есть же границы всему!
— Собственно, — заявила Тамара, — всего-то от нас всех и требуется — продержаться как можно дольше порядочным человеком. Держись, сколько можешь… Уж не ради себя — ради других.
— А потом? — спросил Д-р, машинально отмахнувшись от синицы, как от мухи.
— А потом? Ну, что? Доживай. И хотя бы зла не делай, — равнодушно закончила она.
— Послушайте, Тамара, — решительно сказал Д-р, — вы серьезно так думаете?
— Почему вы спрашиваете?
— Да потому, — сказал Д-р, предвкушая слезливую развязку, — потому, что девушка должна о женихах думать. Понимаете? А не забивать себе голову ерундой.
— Я не считаю это ерундой, — спокойно сказала она.
— Да перестаньте! Давайте откровенно, — предложил он. — Если бы вы были хороши собой, окружены ухажерами, разве космос…
— Что космос? — строго спросила она, словно не слышала всего предыдущего.
— Да ваша же матушка мне и объяснила, — не отступал Д-р, — что с вашими шансами на замужество — только и остается… философствовать. Разве не так? Честно?
— Ах, матушка, — Тамара улыбнулась с некоторой печалью. — Вот и она не выдержала. Держалась, держалась… Видите, как действует космос? А ведь она в свое время… Впрочем, вам, кажется, это неинтересно. Пойдемте назад.
Ее шаги слякотно отзвучали по асфальту шоссе, затем стихли, удаляясь, в снегу.
Д-р не пошел за ней. Так и стоял на месте, оглядывая верхушки деревьев. Секунду спустя сообразил, что ищет сук покрепче. А еще через мгновение уже хохотал от внезапного решения: нет, не сейчас надо вешаться. Не зимой. Поближе к весне. Или весной.
Чтобы запах разложения торжествующе ударил в нос явившимся полюбоваться природой.
Жареные ананасы
Раз в год, приберегая это событие к отпуску, мой милый и незлобивый Петров взрывался. И тогда он садился в поезд, где столько чужих глаз, что сам себе становишься интересен, и отправлялся в крохотный городишко в центре России. А короче — на родину. Там и дочка его жила.
Под стук колес да под бесконечные леса-поля за окном думалось Петрову примерно так: «Надо же, маленький городок. Даже дождем его не успевает промочить, так быстро Земля его под тучами проносит… А в нем — где и место нашлось? — дочка. Маленькая. Вся-то с мое сердце…»
А еще думалось Петрову беспокойно, что не был он на родине лет двести. Или около того. И как там теперь?
На самом же деле прошел всего лишь год с последнего его визита. Да те километры, что между Петровым и дочкой, приплюсовать. Вот и получится двести лет. Одна из тех маленьких неправд, что были так любезны его сердцу.
Поезд, как и обещало расписание, доставил его в положенное время и место, освободился от Петрова и, облегченно отдуваясь, двинулся дальше, везя остальных.
Только на привокзальной площади Петров позволил себе увидеть, что городок все же чуть побольше, чем помещавшийся в памяти. Но иначе Петрову было бы трудно любить его целиком.
И все так же на привокзальной площади пахло свежим и теплым хлебом из соседней булочной.
— Ну что, город-городишко, — сказал Петров, глядя на шустрых воробьев, ловко орудующих среди чопорных, с городской пропиской, голубей. — Помнится мне, ты довольно снисходительно посматривал на Петрова-мальчугана, а мои шестнадцать лет внушали тебе подозрения, не так ли? Как это нет?! Я прекрасно помню, как ты дрожал за свои стекла и оберегал своих непорочных дев… Вспомнил? То-то. Ну и ладно. Кто старое помянет…
Несмотря на столь обнадеживающее начало, мест в гостинице не оказалось, а идти сразу к дочке, не осмотревшись в городке, основательному Петрову не хотелось.
— Вы ведь не в командировку? — спросила из-за стойки женщина, усталая от долгой такой работы.
— Нет, — сказал Петров. И почему-то решив, что он очень ловок в обращении с женщинами, спросил: — А мы не могли вместе учиться?
Женщина привычно ничего не ответила. Должно быть, смутилась, как лестно подумал про себя Петров. И в результате оказался сидящим в скверике у гостиницы в обществе юного гипсового горниста, горн которого был отбит у самых губ.
— Должно быть, фальшивил, брат, — рассудил Петров.
А вообще хорошее настроение никогда его не покидало. Даже если что-то и случалось, ему достаточно было призвать на помощь всего лишь каплю воображения или негромко, почти про себя, засвистеть что-нибудь, например: «Не пробуждай воспоминаний…» И все.
— А и то сказать, — продолжил Петров, — о чем тут трубить? Взял бы я тебя с собой в тайгу… Вот там, брат, совсем другое дело. Ну совсем другое. Труби, сколько душа пожелает. Деревьев много, а под ними зверья и птицы пока не перевелось. Найдется и для твоих звуков место. И никому не помешаешь. Больше того — станешь будить рано, только спасибо скажут. Правда! И места у нас — краше не бывает. Сам посуди: даже солнце оттуда восходит — это что, шутки? Правда, — добавил Петров, понизив голос, — последнее время его, солнце, приходится долго уговаривать. Оно капризничает, не хочет подниматься… Не совсем, признаюсь, приятное зрелище… Приходится всем народом наваливаться. А так все хорошо. Так что подумай, а я пока — по делам.