Чердынец (СИ)

Завтра мне к директору!
После доставки воды обеим бабулям, выкатываю мотоцикл, все проверяю. Я и так не понятно себя веду, с точки зрения пацанов — «ему мотик купили, а он не нем не ездит!».
— Ты кудай-та сабрался, на мапедки сваей? — бабушка выходит на крыльцо.
— Ты ж мне сама сказала, что до Митина нужно доехать? — вот же, никуда без нее.
— Так чё эта… ты десить шагов прайти ни можишь? Тут идти-та — пять минут?
— Бабуля! Мапедка эта — должна ездить, а не пылью зарастать в сарае!
Бабуля, ворча, скрывается в сенях.
Выкатываю «байк» за ограду, завожу, оглядываю, прислушиваюсь — все четко!
Ух ты, как я соскучился по этому делу! Аккуратно, не торопясь отъезжаю от дома. Байк мой блестит лобовым стеклом, моргает поворотами — шик и блеск! Вот только тумблер поворотов дядя Костя — далековато поставил. В расчете на мужскую руку, не иначе.
Я его тут на днях видел, спросил про Славку, потом обратился с просьбой — сотворить мне нормальный шлем! Дядя Володя мне задарил один. Но он меня с эстетической точки зрения — не устраивает. Вот как у Моргунова в «Кавказской пленнице»! Так-то — все в таких или примерно таких ездят, но — не к душе это мне.
Дядя Костя задумался, спросил — из чего его делать, по моему мнению. Я и сказал то, что в будущем, в прошлой жизни, он сам мне и объяснял — есть в Дорстрое такое полотно — дорнит называется.
Это такая технология сейчас внедряется — при строительстве дорог, одним из слоев прокладывают эту синтетическую ткань.
Вот я и предложил — попробовать ее слоями «посадить» на эпоксидку. По резиновому мячу изготовить форму, затем — прогрунтовать, и уже по грунтовке — покрасить. А лак можно сделать самим, разведя пластмассу нужного цвета в растворителе.
Ах, какой «горшок» с забралом из оргстекла он мне сделал в тот раз! Мне все пацаны завидовали!
Дядя Костя задумался, что-то стал напевать, теребя свой нос. Потом сказал — «подумаю»! И предложил уже мне подумать над эскизом шлема.
А я что — я его и изобразил за вечер. Даже в нескольких проекциях, с обшивкой внутри из слоев поролона, забранного в кожу, с ремнями и забралом. Он же не знает, что тогда, после первого моего «горшка», она мне потом и «колокол» делал.
С дядей Костей вообще нужно наводить хорошие деловые отношения — он мужик рукастый, и голова у него — светлая! И за все новое — он хватается с интересом. Рутина его гнетет.
Я намекнул ему, что «всякий труд должен быть оплачен» и что человек я — платежеспособный. Дядя Костя рассеяно на меня посмотрел и пробурчал, что «цыплят по осени считают». Дескать рано о чем-то говорить!
Ну — рано так рано, я же в спину не гоню!
Сделал кружок по поселку. А хорошо гудит мой байк. Ровненько так. Скорость я держу такую — вроде похоронной, зачем мне лишние разговоры и жалобы родителям?
Подъехал к Митину. Похоже, Игнатьич собрался. Москвич стоит у гаража с закрытыми дверками, заднее стекло и стекла задних дверей изнутри шторками закрыты, от лишних глаз.
— О, Юра! Привет! Как у тебя делишки? — Игнатьич одет в чистое, перебирает какие-то документы.
— Доброе утро, Трофим Игнатьич! Бабушка передала, что ты заезжал, просил заглянуть. Ты, смотрю, совсем уж собрался?
— Да, Юра! Днем съезжу еще в город, нужно кое-что забрать у знакомых. А завтра, по холодку, двину. Что тянуть… Я ж, Юра, с приятелем своим разговаривал по межгороду. Ждет. Говорит, что и с домом — проблем не будет. Есть у него на примете пара-тройка домиков небольших. Говорит, приедешь, смотреть-выбирать будем.
— Да, Юра! Вот смотри, я завтра, когда уезжать буду, ворота гаража запру на задвижку изнутри. Их так, снаружи, хрен кто откроет. Дверь гаража — замкну на навесной замок, а ключ — вот здесь будет.
Игнатьич показывает в ограде, куда он спрячет ключ.
— Ага. Понятно все.
— Ну что, Юра. По чайку, в крайний раз?
— Давай, Трофим. Чаек у тебя всегда хороший.
Сидим, пьем чай. Молчим — а что говорить? Человек — уже не здесь мыслями, а в дороге. А может уже и там, в Крыму.
— Юра, смотри. Вот я сапоги полетные оставил. Мне они там — ни к чему. Хорошие сапоги, почти новые, вишь — овчина какая внутри. Вот кожух, ношенный, конечно, изрядно. Но — вполне еще по дому, по ограде что делать зимой…
 
— Да… вот гляди, я оставляю, а там — сам смотри, хочешь бате своему отдай или дедам, а не захочешь — так… хоть выкини.
Трофим достает откуда-то из шкафа аккуратно завернутый в газету продолговатый предмет. Бережно разворачивает обертку и протягивает мне на руке финку в черных кожаных потертых ножнах. Хотя — нет, не финку, есть латунная гарда. Два усика — верхний, если держать нож правильным хватом, чуть выгнут к острию. Нижний — немного загнут к рукояти. Примерно так делалась гарда на «Вишнях», насколько помню. На фотографии в интернете видал.
Рукоять наборная, похоже — из бересты, чем-то пропитана. Низ рукояти — тоже либо латунь, либо медь. Таким ножиком и по голове торцом ручки садани — мало не покажется.
А тяжеленький такой, свинорез! Отстегиваю предохранительный ремешок, тоже кожаный, тяну нож из ножен. Оп-па!
— Это что же — булат? Или — дамаск? Или еще какой харалуг? — разглядываю четко видимый рисунок на ноже — как будто сотни перевитых и плавно изгибающихся волосинок покрывают сероватое тело клинка.
— Не знаю, как это называется… Мне его дружок мой, еще в сороковых годах выковал. Вот — как память о нем остался!
— Так что же ты… память — и вот так чужому отдавать? Нельзя так, Трофим. Не по-людски как-то…
— Ты давай — бери! А нет — так вон через огород и под гору, в болото швырни!
— Ты меня совсем за дурака-то не держи! Такую вещь и в болото?!
— Ну так — бери! Когда — дают!
Я еще разглядываю нож. Знатный режик! В руке — как влитой! Клинок не длинный — сантиметров пятнадцать, может семнадцать. Но довольно широкий — как мне кажется, сантиметра как бы не четыре. Обух толстый, миллиметра четыре, если не пять. Потом, после середины — треугольником спускается к лезвию. Боевое острие — хищной щучкой! И баланс — правильный. Ай, хорош! Вот прямо — влюбится можно, такой вот живопыр!
Я отхожу чуть в сторону, прикрываю глаза, и осторожно… перехватываю рукоять, пропускаю ее между средним и безымянным пальцем правой руки. Оп! Рука идет вверх, уже почти на самом верху, нож разворачиваю в руке, так же придерживая пальцами, на обратный хват, имитирую удар сверху. Оп! Рука идет вниз, нож разворачивается снова в прямой хват. Раз — рука проходит справа снизу влево, вверх; опять обратный хват, укол в лицо! И еще раз так же, и второй — снизу, вверх! Тычок прямой на уровне груди! Мах — на уровне лица! Рука вниз, за спину, перехват левой — раз! Хват прямой, рука вверх — хват обратный! Медленно, конечно, очень медленно! Мне бы мой взводный за такое — душу на раз пробил бы!
Ф-ф-ф-ф-у-у-у-у… выдыхаю воздух… открываю глаза. Нахожу взгляд Трофима, чуть прищуренный, внимательный. Улыбаюсь чуть виновато:
— Давно не тренировался! Хотя… в этом теле — никогда не тренировался!
— Откуда такое?
— Разведрота Н-ской мотострелковой дивизии, семьдесят седьмой — семьдесят девятый… старший сержант, замкомвзвода…
— Ишь ты… значит — нравится мой подарок?
— Нет… не нравится, потому как отдариться за такой нож — нечем!
— А и не надо! Ко двору пришелся — уже хорошо!
— Ну… так нельзя! Вот… хотя бы монетку возьми, — достаю из кармана штанов пятак, — у русских примета плохая — ножи бесплатно принимать.
Трофим хекает, берет монету, прячет в карман.
— А… ты его не поил ли случаем?
Что-то мне говорит, что нож этот — вовсе не «девственник»!
Митин смотрит на меня удивленно, потом отводит взгляд:
— Году в пятьдесят третьем… мы с корешком моим — вот кто этот нож и ковал… решили подкалымить на себя. И подались на Северном Урале по золотишку…
— Тогда каждую весну по тундре, да и по тайге немало бегунков бегало, которых зеленый прокурор позвал. Ловили их, конечно… Это же отморозь полная была. Там и своих на консервы пускали, а уж чужих — и вовсе не жалели. С такими в тайге встречаться — ой неудача! А тут ханты мимо нас шли, говорят — трое в тайгу ушли, и солдатика грохнули, так что автоматик у них есть.