Наставникъ 2 (СИ)

Тем временем пара казаков — а казалось, что у Ловишниковых, кроме казаков в слугах, и нет никого иного — принесли стол. На нём тут же появились бутылки с вином, тарелки с закусками: солёные огурцы, копчёная рыба, ржаной хлеб.
Я невольно покосился на угощение. Признаться, предпочёл бы сейчас не вино, а горячий чай из самовара — тот самый, душистый, с мёдом и мятой, какой подавали у нас в усадьбе по утрам. Но отказываться было бы невежливо, так что я лишь слегка кивнул в знак благодарности.
  
Выпили…
— Позволите? — спросил я, указывая на винтовку.
Сделал это когда заметил, что казак перезарядил штуцер новой пулей. В целом-то я последовательность заряжание штуцера знаю. Но одно — знать, иное — применять. А вот стрелять.
Взял тяжеленный штуцер. Нет, это оружие нужно обязательно облегчать. Но не прямо же сейчас. Прицелился в чучело из сена в шагах двухстах. Вдох… выдох…
— Бах! — винтовка ощутима лягнула в плечо.
— А вы опасный человек! Пуля вошла в условное плечо, — сказал Аркадий, пристально наблюдавший за тем, как я целился.
— Не хватает прицела хорошего. Мушки, — сказал я.
А потом еще некоторое время пришлось рассказывать о прицельной системы. Полковник обещал сделать.
— Я закажу штуцеров двадцать. Более не стану, — сказал полковник.
Да, это удовольствие дорогое — винтовки. Но двадцать?
— Нужно больше… Но я рассчитываю заработать денег и тогда куплю еще, — сказал я.
Остаток дня пролетел в суете. Сперва, после того, как я покинул общество Ловишниковых, отправился в… А тут и не понять: то ли в гимназию, то ли в лицей. В музей — так правильнее всего сказать. Заказанные мной у надзирателя Кузмича полки, были готовы. Шустро он. Но на кону стоял рубль. Может именно он стал ускорителем процессов.
Помышлять пока о витринах, в стекле, не приходилось. Потом уже. Но экспонаты нужно раскладывать. Вот я пару часов над этим и потрудился.
Отделил одну полку, подписал найденный бронзовый топор и два каменных времен Бронзового века и подписал их. А на сами артефакты приклеил цифры. Вот уже и частью доказательства древности Ярославля. Хотя эти артефакты были куплены проректором Герасимом Федоровичем без привязки к местности. Принесли, он дал за бронзовый топор, на самом деле уникальный артефакт, целый рубль, ну а за каменные десять копеек. А где нашли?
И когда я наконец-то вернулся в свой свой дом, город уже шумел. До назначенного приема у генерал-губернатора оставалось чуть больше двух часов. И по улицам уже расхаживали те, кого на такое мероприятие не пригласили.
Развлечений в городе мало, если вообще можно говорить о их наличии. Так что уже интересным может казаться просмотр прибывания приглашенных на бал людей. Так, издали, но потом обсуждать и кого пригласили и кто на какой карете приехал, во что одет…
В доме пахло растопленными печами, воском и чем-то еще, туалетной, или как тут говорят «Кельнской водой». Этот запах неизменно ассоциировался у меня с Анастасией Григорьевной.
Я прошел в свою комнату на втором этаже. А топили дом точно для меня. Внизу кости от жара ломило. А вот на втором этаже как раз комфортная температура оказалась.
Моя невеста сидела перед большим зеркалом, в то время как ее помощница, Глаша, колдовала над прической моей красавицы. Анастасия через зеркало поймала мой взгляд, и ее лицо озарилось теплой, искренней улыбкой.
— Ты пахнешь как артиллерийский редут после жестокой баталии, — ласково пожурила она меня, не поворачивая головы, чтобы не мешать Глаше, это своего рода парикмахер по вызову, укладывать сложный локон над ушком. — Неужели эти твои железки стоят того, чтобы морозить себя на полигоне с самого рассвета? Вот таким был и мой батюшка, до того, как потерял ногу и… волю
Я подошел ближе, положил руки на ее обнаженные, еще не прикрытые шалью плечи. Кожа была теплой и нежной, как шелк.
— Эти железяки, Настенька, однажды могут спасти нас всех, — тихо ответил я, глядя в отражение ее глубоких, чуть тревожных глаз. — Они нужны России.
— Ты опять о войне, — вздохнула она, и улыбка слегка померкла. — Весь город только и говорит, что о твоих мрачных предсказаниях. Говорят, что ты не веришь в Тильзитский мир.
Вот… Я тоже заметил, какой именно нарратив распространяется. Еще и Ловишниковы пожурили меня:
— Ваши сказания о грядущей войне могут высмеиваться, Сергей Федорович. Будьте с ними осторожнее, — сказал мне по-дружески полковник.
Я посмотрел на будущую жену. Странно и одновременно обнадеживающе: я еще ни разу не усомнился в своем решении. Как бы не складывалась жизнь, я хочу, чтобы рядом была Настя, Андрюша… И тещу устроим и Алешку.
— В него не верят только дураки и те, кто не умеет считать экономические убытки нашей страны от континентальной блокады, — я мягко поцеловал её в макушку. — Но давай не будем об этом сейчас. Сегодня мы должны блистать. Сам принц Георгий Петрович Ольденбургский жалует нас своим вниманием.
Анастасия чуть отстранилась, Глаша подала ей изящное платье из тончайшего светло-зеленого муслина, сшитое по последней парижской моде — ампир, с завышенной талией, перехваченной золотистой лентой.
— Мы договаривались, Настя, — настороженно сказал я.
— Да. Я в порядке, — сказала она.
Мы говорили о том, что никто, даже мы сами, не должны думать, или показывать видом, что Настя и принц имеют свою тайну. И для этого нужно словно бы забыть о случившемся.
— Ты великолепна! — сказал я, любуясь Настей. — Готова?
— Да!
— Ну так пошли удивлять и всем показывать, столь Дьячковы сильны, особенно, когда вместе, — усмехнулся я.
— Ну пошли!
 Глава 21 
19 сентября, 1810 год, Ярославль.
Какая же она всё-таки красивая. Настя прихорашивалась перед большим зеркалом, в свете мерцающих восковых свечей, а я просто стоял в тени и смотрел, откровенно любуясь своей женщиной. В голове, словно назло, всплывали жаркие, пикантные подробности нашей единственной пока близости.
Каждое движение её изящных рук, поправляющих непослушный локон, каждое скольжение шелка по её плечам отзывалось первобытным зовом, инстинкт размножения говорил о том, что не только разумом своим я живу. Желание накатило так резко, что захотелось вот прямо сейчас подойти, обнять, отбросить все эти сложные наряды и никуда не ехать.
Но времени категорически не было. Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоить себя той рациональной мыслью, что вся жизнь у нас еще впереди. Но тут же мой внутренний голос, умудренный опытом совсем другой, прошлой-будущей жизни, усмехнулся: сам же знаешь, сколь стремительно летит время. Оглянуться не успеешь — а жизнь, считай, и прошла, просочилась сквозь пальцы, как песок.
Именно этот опыт гнал меня вперед, заставляя быстрее принимать решения, действовать, рисковать и жить полной грудью здесь и сейчас. Иначе потом и жить не придется, если всё время откладывать на призрачное «завтра». Так что свадьба сразу же, как только это возможно. Ну и решение остальных вопросов тоже.
— Главное, не спорь ни с кем о политике, умоляю тебя, — Настя повернулась, прервав мои размышления. Она подошла вплотную и положила свои маленькие, теплые ладошки на лацканы моего сюртука, который я еще не успел сменить на парадный наряд. — Я очень хочу, чтобы этот вечер прошел спокойно. Мы будем танцевать полонез, пить вино, но в меру, улыбаться знакомым. Обещаешь?
  
Я посмотрел в её огромные, полные искренней мольбы глаза. Боже, как же мне хотелось пообещать ей этот вечный мир! Этот уютный, пахнущий духами и свежей выпечкой кокон девятнадцатого века, где главная проблема — это выбор лент для платья. Эти балы, хруст французской булки, неспешные беседы и абсолютную, почти детскую беззаботность.
Но я знал то, чего не знала она: всего через два года эти начищенные, натертые мастикой паркетные полы содрогнутся от тяжелой поступи сотен тысяч солдатских сапог, а запах французских духов сменится вонью пороха и гниющей плоти. Эко меня бросает в крайности!