Наставникъ 2 (СИ)

При этом Настя прекрасно понимала мотивы, которые побуждают её мать вот так пресмыкаться перед всесильной вдовой.
Мать семейства, оказавшись без каких-либо средств к существованию, но сохраняя ещё немного, крупицу, но всё-таки чести и достоинства, не дойдя, не скатившись до откровенной проституции. А ведь когда нет куска хлеба под рукой у матери, нередко она готова сделать абсолютно всё, лишь бы только выжил ребёнок… Что еще могла сделать Елизавета Буримова после смерти своего мужа?
  
И как раз эта работа спасала, пусть унизительная, сложная, порой даже и с той самой проституцией, ибо Елизавета была лишена права отказать постояльцу доходного дома госпожи Кольберг. Иначе она лишилась бы единственного в семье дохода.
И нет иного дохода, если не считать откровенное воровство и хитрости, иногда и легальный заработок Алексея. Он постоянно ошивался на рынке и мог быть и грузчиком, и посыльным, и присмотреть за товаром оставался, а, если вот что-то плохо лежит, то, может быть, и взять себе. Но так, чтобы не погнали, не узнали.
— Говорите своё предложение, — после затянувшейся паузы сказала Анастасия. — Выслушать можно, но принять ли, решать не вам, госпожа Кольберг, но нам.
— Самое главное, что ваша семья продолжает воспитывать Андрея Григорьевича, и он останется почти что всё время у вас, пока не придёт время и не поступит в Демидовский лицей. Пансионом будет вам сто рублей в месяц. Ребёнок должен быть одет всегда прилично, иметь не менее десяти платьев, трёх пар обуви, ну и всё остальное, включая шубу на зиму… — говорила всесильная вдова.
А потом Кольберг посмотрела на двух женщин, одну молодую, полную сил, красавицу, и постарше, хотя всё ещё выглядящую привлекательно, что даже издатель Плавильщиков, и тот интересовался, где же столь увлекающая его особа подевалась, почему на службу не вышла, почему не прибралась в его апартаментах… А еще, почему же она не возжелала повторить то, что издатель уже сотворил с этой ключницей. Ведь деньги он за близость заплатил и немалые, три рубля дал. Любая шлюха стоит дешевле.
Вторая женщина, Анастасия, была ещё более привлекательная. Кроме свойственной этой семье природной красоты, Анастасия обладала ещё каким-то внутренним шармом, некой женской энергетикой, которую чувствовала даже старуха Кольберг. Вдове впору открывать дом терпимости с лучшими во всём Поволжье девочками. Разбиралась она в женской красоте и в том, на что обращают мужики внимание. Продать Анастасию она могла бы задорого. И сделала бы это, если бы только не сын её, который может принести куда как больше денег. А может еще и продаст, как думала Кольберг.
— Госпожа Кольберг, но каковы же будут условия? — спросила Анастасия, пока её мать откровенно рыдала и целовала небрежно поданную руку баронессы. — Пока что только все хорошее. Не только чтобы облагодетельствовать нас вы же пришли.
— Условия простые. Вам нужно будет на некоторое время уехать, знаете ли, от глаза вон, не показываться более в общества. Убудете из Ярославля. Скажем, в Карловы Вары, конечно же, за мой счёт, чтобы не только подлечиться, но…
— Я без сына не поеду и вовсе никуда не собираюсь уезжать, — дерзко перебила баронессу Анастасия.
В это время её мать с особым трепетом лобызала ручку казавшейся всемогущей вдовы. Так что Кольберг дёрнула рукой, и так вышло, что будто бы пощёчину дала Елизавете Буримовой. Но та всего-то лишний раз отбила поклон.
— Видимо, вам, ввиду вашей молодости, недостаёт разума понимать, что будет в противном случае, — зло уставившись на Анастасию уже менее аристократично, согнувшись, смотря исподлобья, говорила вдова Кольберг. — Никто не возьмёт ни вас, ни вашу мать на работу. Вам останется заниматься только тем, чтобы продавать своё молодое тело задёшево, хотя, не могу не признать, что оно стоит весьма дорого. Если надумаете, то я найду покупателя. Впрочем, в какой-то мере я покупаю ваше тело, так как вы поедете за границу, в Австрию, вместе с моим сыном. Не беспокойтесь, ублажать насильно его вам не придётся. Если на то не будет вашей особой воли. Хотя я доплатила бы, чтобы…
— Довольно оскорблять меня! — выкрикнула Настя.
— Сядь! — жёстко сказала вдова, а потом рукой указала своему верному псу Афанасию, чтобы тот забрал мальчонку.
— Мама, мама! — кричал Андрей, пытаясь отбиться от грозного огромного дядьки.
Но силы были неравные, и даже Анастасия, которая попыталась вцепиться когтями в лицо этого вора, была небрежно отброшена в угол, ударилась головой и сразу поняла тщетность всех попыток забрать ребёнка, действуя под порывом эмоций, а не холодного рассудка.
— Я забираю ребёнка. Я могу это сделать. И что, думаете, что Дьячков сможет вам чем-то помочь? В конце концов, если он даже дёрнется в мою сторону, то будет застрелен моими же мужиками. Свою репутацию Дьячков ещё не отмыл, чтобы ему хоть кто-нибудь, кроме вас, наверное, поверил в этом городе. Так что думать забудь, если ты желаешь, деточка, чтобы Дьячков ещё какое-то время пожил на этом белом свете.
Сказав это, Кольберг, посчитав, что продемонстрировала свою силу, небрежно указала рукой Афанасию, чтобы тот отдал ребёнка.
Мать и сын обнялись так, плача, рыдая, что теперь даже и Афанасию было бы сложно оторвать Андрея от объятий Анастасии. А она ещё и словно бы легла на собственного сына, прикрывая всем своим телом, как будто прямо сейчас должен был прозвучать выстрел и нужно прикрыть самое дорогое на свете создания ценой собственной жизни.
— Итак… — решила подытожить разговор Кольберг. — Если Дьячков не будет дёргаться в мою сторону, то останется жив. Вы также не пойдёте по миру и по грязным сальным рукам, уж поверьте, не каких-то добропорядочных господ, а немытых мужиков. Я устрою вам это… Грязных, дурнопахнувших жеребцов беспородных. С другой стороны, у вас каждый месяц будет доход сто рублей, вы сможете поменять жилище, впрочем, жить даже и у меня. Да, это более подходящий вариант…
Кольберг посмотрела на Елизавету, которая стояла ни жива, ни мертва, не зная, что ей и делать, лишь только слёзы текли по её щекам.
— Лизонька, голубушка, ты же знаешь, вон те две комнаты, которые расположены на первом этаже… Ну, пусть в подвальном испомещении, но они вполне сносные, и ремонт мы сделаем, там вы можете жить, и у вас будет сразу две комнаты. И кормиться вы можете в моём доходном доме, и работать. Анастасия тоже может получить работу, когда вернётся. И то, что она уедет, — это не оговаривается. Нужно, чтобы уехала, мне ещё не один раз придётся переговорить с принцем Ольденбургским, чтобы всё окончательно уладить. И встречаться ему с Анастасией Григорьевной категорически нельзя. Точно влюбится и потеряет голову, а принц, который без протекции императора и собственной жены, уже не столь интересен. Так что выбор за вами. И уже сегодня вечером я жду вас с повинной. Из города вы не уедете, — сказав это, Кольберг встала со стула, потрескивая собственными старческими костями. — Надеюсь, вы не рассчитываете будь на какую помощь? И ещё раз повторюсь, чтобы уже точно вбить в ваши неразумные головы: только Дьячков приблизится к моему сыну или ко мне, тотчас будет стрелять охрана. И уж я-то докажу, какие намерения он имел злостные по отношению ко мне.
Сказав это, Кольберг развернулась и вышла из комнаты, которая, к её удивлению, не воняла, не пахла прогнившими досками, была аккуратная, насколько это только было возможно сделать в состоянии нищеты.
Анастасия смотрела на мать, маленький человечек, Андрей, крутил головой, стараясь поймать взгляд своей мамы, которая всё ещё продолжала прижимать ребёнка к своему сердцу.
  
Все молчали. Но это молчание просто кричало на всю ту небольшую комнату, которую занимало семейство. Кричало о том, что Анастасия сейчас испытывала крайне смешанные чувства к собственной матери. Раньше все унижения, на которые была способна Елизавета Буримова, воспринимались её дочерью как необходимое зло во имя жизни. А сейчас…
— Матушка, а я ведь больше не могу рассчитывать на то, что вы не предадите меня, — тихим, замогильным голосом сказала Анастасия Григорьевна.