Наставникъ 2 (СИ)

— Гусар… посмешище, твою Богу душу мать, — как заправская жена сапожника-матерщинника говорила Кольберг. — Никакой дуэли не будет.
— Но как же… вы же сами говорили, чтобы я затуманил разум той блудницы… Анастасии, — Антон Карлович посмотрел на ребёнка, всё ещё находящегося в комнате и увлёкшегося рассматриванием дурно написанной картины.
Ну что взять с ребёнка? Конечно же, он ничего не понимает о том, о чём говорят взрослые.
  
— Вот. Вернёшь ей ребёнка, придумаем какую-нибудь ложь, войдёшь к ней в доверие, пользуй её как хочешь, отпрысков только чтобы не было, а после вывезешь… В Австрию вывезешь, Карловы Вары, да оставишь там. Думаю, с такой мордой красивой она не пропадёт. И уж в России не вернется.
Мать посмотрела на своего сына, усмехнулась, потрепала его, как в детстве, за щёчки, взъерошила волосы.
— А дуэль можно разыгрывать, но не волнуйся: её не будет. Он должен Самойлову много денег. Думаю, что Дьячков… это моя забота. А о дуэли не беспокойся. Но скажешь, что она состоится не раньше чем через пять дней. И чтобы все узнали, что ты не струсил. Потому как заставим струсить Дьячкова. И ты свою честь подтвердишь, и его на место поставим.
Сказав это, старушка выдохнула и села, прямо завалилась в кресло. Жизненные ресурсы у этой женщины уже были не безграничными, и большинство из них она тратила на мыслительные процессы.
От автора:
Приключения попаданца в тело графа Николая Шереметева во времена Екатерины II  https://author.today/work/552291 Придворные интриги, прогрессорство, война, любовь и ненависть.
 Глава 11 
17 сентября 1810 года, Ярославль.
Аркадий Игнатьевич нервничал. Посмотрел на меня взглядом, будто бы извинялся. Он переступал с ноги на ногу, сделал несколько проходок туда-обратно: к двери в доходный дом баронессы Кольберг, обратно до меня, обошёл кругом так, что у меня чуть голова не закружилась, вновь встал и ждал.
Внутри меня тоже было неспокойно, но моя тревога заключалась в том, что прошло уже больше часа, а никаких сведений, где может находиться сын Анастасии, у меня не было.
Понятно было и почему нервничает Аркадий. Ведь то, что нас держат у дверей — это проявление неуважения. Нас томят, маринуют, у крыльца, никто не открывает, никто не встречает, хотя очевидно, что хозяева дома. А если бы и не было, то у Кольбергов есть управляющий, который непременно должен был открыть, извиниться, что ничем помочь не может, ну и проявить хоть какое-то уважение.
В местных правилах приличия было бы даже то, чтобы в отсутствии хозяев накормить их явных знакомых, или просто на вид уважаемых людей. А тут…
Так что ситуация сильно била по самолюбию Аркадия Игнатьевича. По мне в меньшей степени. К такому неуважению я не то, чтобы привык, нет. Оно для меня просто ожидаемо.
Одновременно я увидел, что чуть в стороне, будто бы прятали от глаз посторонних, расположились сразу три кареты. И всё бы ничего: может быть, это и выезд баронессы Кольберг, или кто-то прибыл для постоя в доходном доме. Мог бы подумать, что издатель Плавильщиков, который также здесь снимал квартиру, имеет такие неплохие выезды. Или даже отличные выезды, в подобном разбирался мало.
А ещё смутило другое. Там, где на карете должен был красоваться герб, была тёмная материя, которая этот герб, скорее всего, прикрывала. Кто прибыл к Кольберг и при этом решил остаться инкогнито? У меня такого ответа не было. Да и голова, признаться, работала не так чтобы ясно и рассудительно.
И лишь только через минут двадцать пять нашего стояния у дверей к нам вышли.
— Кольберг не может принимать вас, госпожа недомогает, — деловитым тоном, будто бы ровня двум стоящим у крыльца дворянам, сказал слуга.
И пусть он выглядел вполне респектабельно, но всё же это был лакей, никто иной.
Заскрипели зубы у Аркадия. Он сжал кулаки, а потом и вовсе непроизвольно положил руку на эфес своей сабли.
— Нам не нужна баронесса Кольберг, уж тем более если она недомогает, — сквозь зубы, видимо стараясь не сорваться на грубость, говорил Аркадий. — Мы тут по делу чести.
Управляющий — скорее всего это был он — вышел не один. За его спиной, пусть и словно бы ни при чём, но для моральной поддержки стояли два мужика. Оба дюжие и неинтеллигентного вида. И…
Как ни прятал своё лицо один из них, я его узнал. А потом и вовсе снизошло озарение.
— Ребёнок тут, — сказал я, резко отодвигая в сторону управляющего, входя внутрь доходного дома.
Два мужика, растерявшись, не понимающие нужно ли без приказа бить или защищать вход, прижались к стене узкого коридора, пропуская меня. Это, как я думаю, слава — если что, так в морду — идет впереди меня. Странный я, наверное, педагог… Или нет?
Детей учу по одной методике, больше убеждением и лаской. А вот скотов — иначе. Тут если убеждением, то чтобы от каждого моего тезиса и аргумента фактом был минус один зуб у плохиша. А лаской? А где та грань между поглаживанием по голове и подзатыльником? В общении с большими, бородатыми, учениками, я такую не вижу.
— Господин, вам туда нельзя, не положено, — взмолился управляющий.
Но меня было не остановить. Я шёл и оглядывался, прислушивался к тому, что происходит в комнатах.
По сути доходный дом Кольберг представлял собой добротное кирпичное здание, трёхэтажное, как многоквартирный дом, где, скорее всего, были и весьма неплохие квартиры на несколько комнат, и комнаты — на разный достаток.
— А вы куда собрались? — неожиданно, вынырнув из одной из комнат, передо мной встал отпрыск теневой хозяйки города.
Следом за мной шёл уже Аркадий. И он отреагировал на появление Антона Карловича еще быстрее.
— Сударь, что это за проявление неуважения? Мы пришли сговариваться о дуэли, но нам не открывают. Разве же вопросы чести не столь важны, чтобы решать их в первую очередь? — стал отчитывать сынка ярославской вдовы мой секундант.
— Выйдем во двор и там сговоримся. Но, — отвечал позорище в мундире гусара, — разговаривать вы будете с моим секундантом. Я лишь передам ему, где и когда вы будете его ждать.
— А вопрос примирения? — спросил Аркадий, до этого подумав, всё ли делается по правилам.
— Примирение возможно, если господин Дьячков прилюдно извинится передо мной, — с вызовом сказал Кольберг.
Что-то тут не так. Неужели он не понимает, что я не стану извиняться? Одновременно чуйка подсказывала, что этот человек не горит желанием сыграть в лотерею, которой несомненно является любая дуэль.
Я уже знал, что дуэльные пистолеты — это отнюдь не точное оружие. Словно бы специально их производят так, чтобы имел шанс на победу даже тот, кто и вовсе никогда не упражнялся в стрельбе.
Очень хорошо эпизод с дуэлью Пьера Безухова и Долохова описал в своём романе Лев Николаевич Толстой. Бравый Долохов уж точно умел стрелять и был в этом мастером. Чего не скажешь про Пьера Безухова. Но я же помню, что именно милый медвежонок Безухов убил Долохова.
Почему-то мне казалось, что эта история про мою дуэль. По крайней мере так хотелось, чтобы именно я выиграл. Правда, убивать… Да чёрт с ним — и убью. Одним придурком в этом грешном мире станет меньше.
А что до того, что меня осудят, так это вряд ли. Даже если Кольберг, вдовушка, начнёт действовать, то она настолько станет порицаема обществом, что и слушать её никто не станет. Иначе какой же это вопрос чести, если после случившегося будет бесчестие?
  
— Господин Дьячков, нам нужно уходить, — дёргал меня за рукав Ловишников младший. — О чём можно — мы сговорились. Остальное — дело секундантов.
Но я продолжал смотреть прямо в глаза своему оппоненту, начиная чувствовать к нему нечто, сродни тому, как я относился к Самойлову: ненависть, пренебрежение, брезгливость.